Е.А. Петрова, Е.Г. Петраш
Французская литература: Реализм
(1991)


© Е.Г.Петраш (Глава 33), Е.А.Петрова (Главы 31, 32, 34, 35), (1991)

Источник: История зарубежной литературы ХIХ века / Под ред. Н.А.Соловьевой. М.: Высшая школа, 1991. 637 с. С.: 429-531 (Раздел 6)

OCR & Spellcheck: SK, Aerius (ae-lib.org.ua), 2004


Содержание

Глава 31. Общая характеристика

Глава 32. Стендаль

Глава 33. Проспер Мериме

Глава 34. Оноре де Бальзак

Глава 35. Гюстав Флобер

 


 

 

ГЛАВА 31

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

Французский реализм XIX столетия проходит в своем развитии два этапа. Первый этап - становление и утверждение реализма как ведущего направления в литературе (конец 20-х - 40-е годы) - представлен творчеством Беранже, Мериме, Стендаля, Бальзака. Второй (50-70-е годы) связан с именем Флобера - наследника реализма бальзаковско-стендалевского типа и предшественника «натуралистического реализма» школы Золя.

История реализма во Франции начинается с песенного творчества Беранже, что вполне естественно и закономерно. Песня - малый и потому наиболее мобильный жанр литературы, мгновенно реагирующий на все примечательные явления современности. В период становления реализма песня уступает первенство социальному роману. Именно этот жанр в силу своей специфики открывает писателю богатые возможности для широкого изображения и углубленного анализа действительности, позволяя Бальзаку и Стендалю решить их главную творческую задачу - запечатлеть в своих творениях живой облик современной им Франции во всей его полноте и исторической неповторимости. Более скромное, но тоже весьма значительное место в общей [429] иерархии реалистических жанров занимает новелла, непревзойденным мастером которой в те годы по праву считается Мериме.

Становление реализма как метода происходит во второй половине 20-х годов, т. е, в период, когда ведущую роль в литературном процессе играют романтики. Рядом с ними в русле романтизма начинают свой писательский путь Мериме, Стендаль, Бальзак. Все они близки творческим объединениям романтиков и активно участвуют в их борьбе с классицистами. Именно классицисты первых десятилетий XIX в., опекаемые монархическим правительством Бурбонов, и являются в эти годы главными противниками формирующегося реалистического искусства. Почти одновременно опубликованный манифест французских романтиков - Предисловие к драме «Кромвель» Гюго и эстетический трактат Стендаля «Расин и Шекспир» имеют общую критическую направленность, являясь двумя решающими ударами по уже давно отжившему свой век своду законов классицистского искусства. В этих важнейших историко-литературных документах и Гюго и Стендаль, отвергая эстетику классицизма, ратуют за расширение предмета изображения в искусстве, за отмену запретных сюжетов и тем, за представление жизни во всей ее полноте и противоречивости. При этом для обоих высшим образцом, на который следует ориентироваться при создании нового искусства, является великий мастер эпохи Возрождения Шекспир (воспринимаемый, впрочем, романтиком Гюго и реалистом Стендалем по-разному). Наконец, первых реалистов Франции с романтиками 20-х годов сближает и общность социально-политической ориентации, выявляющаяся не только в оппозиции монархии Бурбонов, но и в острокритическом восприятии утверждающихся на их глазах буржуазных отношений.

После революции 1830 г., явившейся значительной вехой в истории Франции, пути реалистов и романтиков разойдутся, что, в частности, получит отражение в их полемике начала 30-х годов (см., например, две критические статьи Бальзака о драме Гюго «Эрнани» и его же статью «Романтические акафисты»). Свое первенство в литературном процессе романтизм будет вынужден уступить реализму как направлению, наиболее полно отвечающему требованиям нового времени. Однако и после 1830 г. контакты вчерашних союзников по борьбе с классицистами сохранятся. Оставаясь верными основополагающим [430] принципа» своей эстетики, романтики будут успешно осваивать опыт художественных открытий реалистов (в особенности Бальзака), поддерживая их почти во всех важнейших творческих начинаниях. Реалисты тоже в свою очередь будут заинтересованно следить за творчеством романтиков, с неизменным удовлетворением встречая каждую их победу (именно такими, в частности, станут отношения Бальзака с Гюго и Ж. Санд).

Реалисты второй половины XIX в. будут упрекать своих предшественников в «остаточном романтизме», обнаруживаемом у Мериме, например, в его культе экзотики (так называемые экзотические новеллы типа «Матео Фальконе», «Коломбы» или «Кармен»), у Стендаля - в пристрастии к изображению ярких индивидуальностей и исключительных по своей силе страстей («Пармская обитель», «Итальянские хроники»), у Бальзака - в тяге к авантюрным сюжетам («История тринадцати») и использовании приемов фантастики в философских повестях и романе «Шагреневая кожа». Упреки эти не лишены оснований. Дело в том, что между французским реализмом первого периода - ив этом одна из его специфических особенностей - и романтизмом существует сложная «родственная» связь, выявляющаяся, в частности, в наследовании характерных для романтического искусства приемов и даже отдельных тем и мотивов (тема утраченных иллюзий, мотив разочарования и т. д.).

Заметим, что в те времена еще не произошло размежевания терминов «романтизм» и «реализм». На протяжении всей первой половины XIX в. реалисты почти неизменно именовались романтиками. Лишь в 50-е годы - уже после смерти Стендаля и Бальзака - французские писатели Шанфлери и Дюранти в специальных декларациях предложили термин «реализм». Однако важно подчеркнуть, что метод, теоретическому обоснованию которого они посвятили многие труды, уже существенно отличался от метода Стендаля, Бальзака, Мериме, несущего на себе отпечаток своего исторического происхождения и обусловленной им диалектической связи с искусством романтизма.

Значение романтизма как предтечи реалистического искусства во Франции трудно переоценить. Именно романтики выступили первыми критиками буржуазного общества. Им же принадлежит заслуга открытия нового [431] типа героя, вступающего в противоборство с этим обществом. Последовательная, бескомпромиссная критика буржуазных отношений с высоких позиций гуманизма составит самую сильную сторону французских реалистов, расширивших, обогативших опыт своих предшественников в этом, направлении и, главное - придавших антибуржуазной критике новый, социальный характер.

Одно из самых значительных достижений романтиков по праву усматривают в их искусстве психологического анализа, в открытии ими неисчерпаемой глубины и многосложности индивидуальной личности. Этим достижением романтики также сослужили немалую службу реалистам, проложив им дорогу к новым высотам в познании внутреннего мира человека. Особые открытия в этом направлении предстояли Стендалю, который, опираясь на опыт современной ему медицины (в частности, психиатрии), существенно уточнит знания литературы о духовной стороне жизни человека и свяжет психологию индивидуума с его социальным бытием, а внутренний мир человека представит в динамике, в эволюции, обусловленной активным воздействием на личность многосложной среды, в которой эта личность пребывает.

Особое значение в связи с проблемой литературной преемственности приобретает наследуемый реалистами важнейший из принципов романтической эстетики - принцип историзма. Известно, что этот принцип предполагает рассмотрение жизни человечества как непрерывного процесса, в котором диалектически взаимосвязаны все его этапы, каждый из которых имеет свою специфику. Ее-то, поименованную романтиками историческим колоритом, и призваны были раскрыть художники слова в своих произведениях. Однако сформировавшийся в ожесточенной полемике с классицистами принцип историзма у романтиков имел под собой идеалистическую основу. Принципиально иное наполнение обретает он у реалистов. Опираясь на открытия школы современных им историков (Тьерри, Мишле, Гизо), доказавших, что главным двигателем истории является борьба классов, а силой, решающей исход этой борьбы,- народ, реалисты предложили новое, материалистическое прочтение истории. Именно это и стимулировало их особый интерес как к экономическим структурам общества, так и к социальной психологии широких [432]народных масс (не случайно «Человеческая комедия» Бальзака начинается «Шуанами», а одним из последних ее романов являются «Крестьяне»; в этих произведениях отражен опыт художественного исследования психологии народных масс). Наконец, говоря о сложной трансформации открытого романтиками принципа историзма в реалистическом искусстве, необходимо подчеркнуть, что принцип этот претворяется реалистами в жизнь при изображении не давно прошедших эпох (что характерно для романтиков), а современной буржуазной действительности, показанной в их произведениях как определенный этап в историческом развитии Франции.

Расцвет французского реализма, представленный творчеством Бальзака, Стендаля и Мериме, приходится на 1830-1840-е годы. Это был период так называемой Июльской монархии, когда Франция, покончив с феодализмом, основывает, по словам Энгельса, «чистое господство буржуазии с такой классической ясностью, как ни одна другая европейская страна. И борьба поднимающего голову пролетариата против господствующей буржуазии тоже выступает здесь в такой острой форме, которая другим странам неизвестна»*. «Классическая ясность» буржуазных отношений, особо «острая форма» выявившихся в них антагонистических противоречий и подготавливают исключительную точность и глубину социального анализа в произведениях великих реалистов. Трезвость взгляда на современную Францию - характерная особенность Бальзака, Стендаля, Мериме.

[* Маркс К, Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 259.]

Свою главную задачу великие реалисты видят в художественном воспроизведении действительности как она есть, в познании внутренних законов этой действительности, определяющих ее диалектику и разнообразие форм. «Самим историком должно было оказаться французское общество, мне оставалось только быть его секретарем»,- заявляет Бальзак в Предисловии к «Человеческой комедии», провозглашая принцип объективности в подходе к изображению действительности важнейшим принципом реалистического искусства. Но объективное отражение мира как он есть - в понимании реалистов первой половины XIX в.- не пассивно-зеркальное отражение этого мира. Ибо порою, замечает [433] Стендаль, «природа являет необычные зрелища, возвышенные контрасты; они могут оставаться непонятыми для зеркала, которое бессознательно их воспроизводит». И, словно подхватывая мысль Стендаля, Бальзак продолжает: «Задача искусства не в том, чтобы копировать природу, но чтобы ее выражать!» Категорический отказ от плоскостного эмпиризма (которым будут грешить некоторые реалисты второй Половины XIX в.) - одна из примечательных особенностей классического реализма 1830-1840-х годов. Вот почему важнейшая из установок - воссоздание жизни в формах самой жизни - отнюдь не исключает для Бальзака, Стендаля, Мериме таких романтических приемов, как фантастика, гротеск, символ, аллегория, подчиненных, однако, реалистической основе их произведений.

Объективное отражение действительности в реалистическом искусстве всегда органически включает в себя и начало субъективное, выявляющееся прежде всего в авторской концепции действительности. Художник, по Бальзаку, не простой летописец своей эпохи. Он - исследователь ее нравов, ученый-аналитик, политик и поэт. Поэтому вопрос о мировоззрении писателя-реалиста всегда остается важнейшим для историка литературы, изучающего его творчество. Случается, что личные симпатии художника вступают в противоречия с обнаруживаемой им истиной. Специфика и сила реалиста - в умении преодолевать это субъективное во имя высшей для него правды жизни.

Из теоретических работ, посвященных обоснованию принципов реалистического искусства, следует особо выделить созданный в период становления реализма памфлет Стендаля «Расин и Шекспир» и труды Бальзака 1840-х годов «Письма о литературе, театре и искусстве», «Этюд о Бейле» и особенно - Предисловие к «Человеческой комедии». Если первый как бы предваряет собою наступление эпохи реализма во Франции, декларируя основные его постулаты, то последние обобщают богатейший опыт художественных завоеваний реализма, всесторонне и убедительно мотивируя его эстетический кодекс.

Реализм второй половины XIX в., представленный творчеством Флобера, отличается от реализма первого этапа. Происходит окончательный разрыв с романтической традицией, официально декларированный уже в романе «Мадам Бовари» (1856). И хотя главным [434] объектом изображения в искусстве по-прежнему остается буржуазная действительность, меняются масштабы и принципы ее изображения. На смену ярким индивидуальностям героев реалистического романа 30-40-х годов приходят обыкновенные, мало чем примечательные люди. Многокрасочный мир поистине шекспировских страстей, жестоких поединков, душераздирающих драм, запечатленный в «Человеческой комедии» Бальзака, произведениях Стендаля и Мериме, уступает место «миру цвета плесени», самым примечательным событием в котором становится супружеская измена, пошлый адюльтер.

Принципиальными изменениями отмечены, по сравнению с реализмом первого этапа, и взаимоотношения художника с миром, в котором он живет и который является объектом его изображения. Если Бальзак, Стендаль, Мериме проявили горячую заинтересованность в судьбах этого мира и постоянно, по словам Бальзака, «щупали пульс своей эпохи, чувствовали ее болезни, наблюдали ее физиономию», т. е. чувствовали себя художниками, глубоко вовлеченными в жизнь современности, то Флобер декларирует принципиальную отстраненность от неприемлемой для него буржуазной действительности. Однако одержимый мечтой порвать все нити, связующие его с «миром цвета плесени», и укрывшись в «башне из слоновой кости», посвятить себя служению высокому искусству, Флобер почти фатально прикован к своей современности, всю жизнь оставаясь ее строгим аналитиком и объективным судьей. Сближает его с реалистами первой половины XIX в. и антибуржуазная направленность творчества.

Именно глубокая, бескопромиссная критика антигуманных и социально несправедливых основ буржуазного строя, утвердившегося на обломках феодальной монархии, и составляет главную силу реализма XIX столетия.

Однако при этом не следует забывать, что принцип историзма, составивший основу творческого метода великих мастеров прошлого столетия, всегда обусловливает изображение действительности в непрерывном развитии, движении, предполагающем не только ретроспективный, но и перспективный показ жизни. Отсюда способность Бальзака увидеть людей будущего в республиканцах, борющихся за социальную справедливость против буржуазной олигархии, и жизнеутверждающее [435] начало, пронизывающее его творчество. При всей первостепенной значимости, которую приобретает критический анализ действительности, одной из важнейших проблем для великих мастеров реализма остается проблема положительного героя. Отдавая себе отчет в сложности ее решения, Бальзак замечает: «...порок более эффектен; он бросается в глаза... добродетель, напротив, являет кисти художника лишь необычайно тонкие линии. Добродетель абсолютна, она едина и неделима, подобно Республике; порок же многообразен, многоцветен, неровен, причудлив». «Многообразным и многоцветным» отрицательным персонажам «Человеческой комедии» у Бальзака всегда противостоят положительные герои, на первый взгляд не очень, может быть, «выигрышные и броские». В них-то художник и воплощает свою неколебимую веру в человека, неисчерпаемые сокровища его души, безграничные возможности его разума, стойкость и мужество, силу воли и энергии. Именно этот «положительный заряд» «Человеческой комедии» придает особую нравственную силу творению Бальзака, вобравшему в себя специфические черты реалистического метода в его вершинном классическом варианте.

 

 

ГЛАВА 32

СТЕНДАЛЬ

Творчество Стендаля (литературный псевдоним Анри Мари Бейля) (1783-1842) открывает новый период в развитии не только французской, но и западноевропейской литературы - период классического реализма. Именно Стендалю принадлежит первенство в обосновании главных принципов и программы формирования реализма, теоретически заявленных в первой половине 1820-х годов, когда еще господствовал романтизм, и вскоре блестяще воплощенных в художественных шедеврах выдающегося романиста XIX в.

Родившись за 6 лет до Великой французской революции - 23 января 1783 г.- на юге Франции, в Гренобле, Стендаль уже в детские годы оказался свидетелем грандиозных исторических событий. Атмосфера времени пробудила первые порывы свободолюбия в мальчике, который рос в состоятельной буржуазной семье. Его [436] отец был адвокатом при местном парламенте, мать умерла рано. Благотворную роль в воспитании будущего писателя сыграл его дед, Анри Ганьон, широко образованный человек, пристрастивший внука к чтению книг, которое породило тайные попытки детского сочинительства. В 1796 г. Стендаль был отдан в Центральную школу Гренобля. Среди других наук он особенно увлекся математикой. Ее точностью и логической ясностью писатель позже решит обогатить искусство изображения человеческой души, заметив в черновиках: «Применить приемы математики к человеческому сердцу. Положить эту идею в основу творческого метода и языка страсти. В этом - все искусство».

В 1799 г., успешно выдержав выпускные экзамены, Стендаль уезжает в Париж для поступления в Политехническую школу, однако предпочитает ей Школу изящных искусств и стезю писателя, начатую сочинением комедии «Сельмур». Влиятельный родственник будущего писателя определяет юношу на военную службу. В начале 1800 г. Стендаль отправляется в поход с армией Наполеона в Италию, но уже в конце следующего года подает в отставку. Мечтая о «славе величайшего поэта», равного Мольеру, он рвется в Париж.

1802-1805 годы, проведенные по преимуществу в столице, стали «годами ученья», сыгравшего исключительно важную роль в формировании мировоззрения и эстетических взглядов будущего писателя. Его юношеские тетради, дневник, переписка и драматургические опыты - свидетельство напряженнейшей духовной жизни. Стендаль в эту пиру - пламенный республиканец, враг тирании, угрожавшей стране по мере укрепления единовластия Наполеона, сочинитель обличительных комедий. Он полон и других литературных замыслов, направленных на исправление общественных нравов. Он - страстный искатель истины, которая открыла бы путь к счастью для всех людей на земле, верящий, что найдет ее, постигая не божественное провидение, а основы современной науки - философии и этики, естествознания и медицины, усердный ученик великих просветителей-материалистов Монтескье и Гельвеция, их последователя Дестюта де Траси, основоположника «философской медицины» Кабаниса.

В 1822 г. Стендаль, прошедший через эти научные штудии, напишет: «Искусство всегда зависит от науки, оно пользуется методами, открытыми наукой». Добытое [437] в науке он с ранних лет стремится применить к искусству, а многие из его выводов и наблюдений найдут преломление в зрелой эстетической теории и практике писателя.

Истинным открытием для юного Стендаля стала обоснованная Гельвецией утилитаристская концепция «личного интереса» как природной основы человека, для которого «стремление к счастью» является главным стимулом всех деяний. Не имея ничего общего с апологией эгоизма и эгоцентризма, учение философа утверждало, что человек, живя в обществе себе подобных, не только не может не считаться с ними, но должен ради собственного счастья творить для них добро. «Охота за счастьем» диалектически соединялась с гражданской добродетелью, гарантируя тем самым благополучие всему обществу. Это учение оказало сильное воздействие не только на общественные воззрения и этику Стендаля, который выведет собственную формулу счастья: «Благородная душа действует во имя своего счастья, но ее наибольшее счастье состоит в том, чтобы доставлять счастье другим». «Охота за счастьем» как главный двигатель всех поступков человека станет постоянным предметом изображения Стендаля-художника. При этом писатель, будучи, как и его учителя-философы, материалистом, важнейшее значение придаст социальной среде, воспитанию и особенностям эпохи в формировании личности и самого «способа» ее «охоты за счастьем».

Ранние искания писателя отмечены эволюцией его эстетических пристрастий: преклонение перед классицистским театром Расина сменилось увлечением республиканским неоклассицизмом Альфьери, которому в конечном итоге был предпочтен Шекспир. В этой смене эстетических ориентиров не только отразились тенденции, характерные для эволюции эстетических вкусов французского общества, но и наметился некий подступ к грядущему литературному манифесту Стендаля «Расин и Шекспир».

Однако пока перед будущим писателем (а шел 1805 год) со всей очевидностью встает весьма прозаическая проблема. Ему уже 22 года, а определенной профессии, обеспечивающей постоянный заработок, у него еще нет. Многочисленные творческие замыслы далеки от завершения и не обещают гонораров. Попытка заняться торговым делом, уехав в Марсель, [438] оказывается безуспешной. И в 1806 г. Стендаль снова поступает на военную службу.

Открывается новый период в биографии писателя, охватывающий 8 лет и давший ему богатейший жизненный опыт. Книжные знания проверяются и корректируются изучением реальной действительности, прежде всего устройства «огромной машины» - империи Наполеона и ее армии. С 1805 г. Наполеон ведет непрерывные войны. Стендаль - их участник. Именно этот личный опыт и позволит Стендалю позже создать в романе «Пармская обитель» бессмертные картины битвы при Ватерлоо, восхищавшие Бальзака и Л. Толстого и заложившие основы новой традиции батальной живописи в мировой литературе.

В 1812 г. Наполеон в России. Стендаль добивается разрешения участвовать в русском походе. Он потрясен героизмом, стойкостью и величием русского народа, не на жизнь, а на смерть сражающегося с иноземным врагом. Бородинская битва, пожар Москвы, позор отступления наполеоновской армии - все это пропустил через свою душу Стендаль, подчеркнувший в одном из писем: «О том, что я видел, пережил, писатель-домосед не догадался бы и в тысячу лет».

Отречение Наполеона от власти в 1814 г. и реставрация Бурбонов положили конец службе Стендаля в армии. Отказавшись от места, предложенного ему новым правительством, писатель уезжает в Италию и остается там семь лет, совершая непродолжительные поездки в Париж, Гренобль, Лондон. Именно в Италии состоялись первые публикации Стендаля: «Жизнеописания Гайдна, Моцарта и Метастазио» (1815), «История живописи в Италии» (1817), путевые очерки «Рим, Неаполь и Флоренция» (1817).

Как раз в эту пору Стендаль сближается с итальянскими романтиками, сотрудничает в их журнале, участвует в острых дискуссиях с классицистами. Ему импонирует особенность итальянского романтизма - связь с республиканизмом и национально-освободительным движением. Среди ближайших друзей Стендаля вожди карбонариев. Именно разгром движения карбонариев и вынуждает Стендаля покинуть Италию.

В 1821 г. Стендаль снова в Париже. Родина встречает его недружелюбно. Властям уже известно о неприятии им Реставрации и связях с карбонариями. Настораживает и его выбор новых друзей, среди которых [439] прогрессивный публицист П.-Л. Курье, вскоре убитый наемниками полиции, и дважды судимый за свои политические песни Беранже. Франция во многом напоминает Италию. Здесь тоже свирепствует реакция и так же противостоит ей лагерь оппозиции. Стендаль возвращается в Париж в то время, когда шел суд над участниками республиканского заговора против Бурбонов. Среди них и друзья юности писателя. Заставляет вспомнить Италию и ситуация, сложившаяся во французской литературе, расколотой на два враждующих лагеря - романтиков и классицистов. Стендаль, конечно же, на стороне первых, хотя и не все принимает в их ориентации (особенно политической). Из литературных обществ того времени ему наиболее близок салон Э. Делеклюза, где он чаще всего бывает, встречаясь с деятелями оппозиции. Здесь он знакомится и со своим будущим соратником и другом молодым П. Мериме.

В 1820-е годы Стендаль выпускает книги: «Жизнь Россини» (1823), «Рим, Неаполь и Флоренция» (1826, новое издание), «Прогулки по Риму» (1829), публикует в английской периодике многочисленные статьи о жизни Франции, обозначившие поворот писателя к современности, которая станет главным предметом его художественного исследования.

Первая половина 20-х годов ознаменована для Стендаля выходом в свет двух выпусков его памфлета - литературного манифеста «Расин и Шекспир» (1823; 1825), подводившего итоги борьбы романтиков с классицистами и предначертавшего программу будущего реалистического искусства.

Вскрывая сложную взаимосвязь автора памфлета с романтиками, необходимо прежде всего отметить общность, выразившуюся в его негативном отношении к классицизму. У Стендаля и французских романтиков, вскоре объединившихся вокруг своего главного теоретика В. Гюго, общий враг - опекаемые монархией, окопавшиеся в Академии, заполонившие ведущие театры эпигоны великих классиков XVII в. Начертав на своем знамени имя Расина, они объявили себя его продолжателями и настаивали на незыблемости правил классицистского искусства.

Стендаль доказывает несостоятельность главной эстетической посылки своих литературных противников. Развивая мысли об «идеале прекрасного», впервые высказанные в «Истории живописи в Италии», он утверждает, [440]что искусство эволюционирует вместе с обществом и изменением его эстетических запросов. И поколению, прошедшему через Великую французскую революцию, горнило республиканских войн и Бородинского сражения, ставшему свидетелем Ста дней и битвы при Ватерлоо, нужны уже иные произведения, отражающие специфику его эпохи, общественные бури и политические заговоры, столкновения могучих характеров и страстей.

Сегодняшней Франции, доказывается в памфлете, более созвучна поэтика Шекспира - автора исторических хроник и трагедий, являющая собою полную противоположность театру Расина с его утонченными героями и камерными переживаниями. Однако, отдавая предпочтение Шекспиру, Стендаль предостерегает от бездумного копирования атрибутов драматургической системы английского гения. «Подражать этому великому человеку надо в обычае изучать народ, среди которого мы живем». Всякое иное подражание есть эпигонство.

Вступая в полемику с современными эпигонами Расина, Стендаль решительно отлучает от них самого писателя-мастера XVII в. Для Стендаля он - не классицист, а романтик, приравниваемый в своем историческом значении к Шекспиру, которого он также считает романтиком. Так выявляется специфика термина «романтизм» в интерпретации Стендаля. «Романтизм - это искусство давать народам литературные произведения, которые при современном состоянии их обычаев и верований могут доставить им наивысшее наслаждение...- декларирует он.- В сущности, все великие писатели были в свое время романтиками. А классики - это те, которые через столетие после их смерти подражают им, вместо того, чтобы раскрыть глаза и подражать природе». Таким образом, ратуя за романтизм, Стендаль имеет в виду не столько какую-либо определенную эстетическую систему, сколько творческий принцип, предполагающий созвучность произведения эпохе, его породившей. Отсюда на первый взгляд парадоксальный тезис, объединяющий Расина и Шекспира.

Пытаясь выявить специфику и назначение искусства нового времени, которое по своему уровню могло бы сравниться с шекспировским и расиновским, Стендаль, по существу, формулирует принципы реализма, называя это искусство романтическим, так как термина «реализм» в ту пору еще не существовало (он был введен [441]в литературу лишь в 1850-е годы Шанфлери и Дюранти, объявившими себя наследниками Бальзака). Характерно, что в праве называться романтиками он теперь отказывает не только Шатобриану с его претенциозными красотами стиля, «чувствительному» Ламартину и «туманному» Нодье, но даже молодому Гюго и Байрону, противопоставляя им как истинных романтиков Беранже, П.-Л. Курье и несколько позднее Мериме.

«Исследуем! В этом весь девятнадцатый век» - таков исходный принцип нового искусства, за которое ратует автор памфлета. При этом «писатель должен быть историком и политиком», т. е. давать исторически выверенную и политически точную оценку изображаемых событий. Заново осмысливая принцип историзма, усвоенный вслед за В. Скоттом романтиками 20-х годов, Стендаль настаивает на его применении в разработке не только исторических, но и современных сюжетов, требуя правдивого и естественного изображения действительности. В противовес экзотике и преувеличениям романтиков Стендаль подчеркивает: в драме «действие должно быть похоже на то, что ежедневно происходит на наших глазах». И герои должны быть «такие же, какими мы их встречаем в салонах, не более напыщенные, не более натянутые, чем в натуре». Столь же правдоподобен, естествен, точен должен быть язык новой литературы. Отрицая александрийский стих как непременный атрибут старой трагедии, Стендаль считает, что писать драмы надо прозой, максимально приближающей театр к зрителю. Не приемлет он и выспренних красот, «звонких фраз», «туманных аллегорий» современной ему романтической школы. Новая литература, утверждает Стендаль, должна выработать свой стиль - «ясный, простой, идущий прямо к цели», не уступающий в своих достоинствах французской классической прозе XVIII в.

Утверждая эстетическое равноправие высоких и низких сторон действительности, что станет характерным для реализма, Стендаль считает искусство «зеркалом», отражающим «то небесную лазурь, то грязь дорожных луж». Но это зеркало, которое отражает действительность не фотографически. Стендаль отстаивает право писателя на выбор ситуаций и персонажей, необходимых для решения авторской задачи, на их обобщение, типизацию, предполагающие свободу творческого воображения, которое, однако, не должно вступать в [442] противоречие с «железными законами реального мира». ;

Несколько позже в статье «Вальтер Скотт и „Принцесса Клевская"» (1830), дополняя и корректируя основные положения «Расина и Шекспира», Стендаль заметит: «От всего, что ему предшествовало, XIX век будет отличаться точным и проникновенным изображением человеческого сердца». Первостепенную задачу современной литературы Стендаль видит в правдивом и точном изображении человека, его внутреннего мира, диалектики чувств, определяемых физическим и духовным складом личности, сформировавшейся под воздействием среды, воспитания и общественных условий бытия.

Пример «математически точного» анализа, строго учитывающего эти факторы, Стендаль дал еще в 1822 г. в трактате «О любви», проследив процесс «кристаллизации» одного из самых сокровенных чувств - любовной страсти, которая вскоре станет предметом его постоянного внимания в художественном исследовании современной действительности, постигаемой через внутренний мир человека. Последнее определит своеобразие творческого метода Стендаля.

Тогда же определится и тот жанр, в котором Стендаль сделает свои главные художественные открытия, воплотив принципы реалистической эстетики. Своеобразие его творческой индивидуальности сполна раскроется в созданном им типе социально-психологического романа.

Первым опытом писателя в этом жанре стал роман «Арманс» (1827), предваривший создание общепризнанных шедевров «Красное и черное», «Люсьен Левен» и «Пармская обитель». Сюжет романа основан на истории любви двух молодых людей - Арманс Зоиловой и Октава де Маливера. Общественный фон ее - жизнь аристократического салона маркизы де Бонниве в Сен-Жерменском предместье Парижа времен Реставрации, с которым герои связаны родственными узами: Октав принадлежит к аристократической среде от рождения, Арманс - бедная родственница маркизы де Бонниве, русская по происхождению. Однако как бы ни была значительна история взаимоотношений юных героев со средой, их погубившей, главный интерес и новаторство стендалевского романа заключены в изображении самой любви героев, представленной в сложном процессе [443] «кристаллизации» - от первых смутных толчков пробуждающегося чувства до трагического финала. Здесь Стендаль-реалист в противовес туманно-зыбким описаниям «тайн души» романтиками, утверждавшими непознаваемость этих тайн, впервые художнически осуществляет научно обоснованный им прежде «математически» точный анализ «человеческого сердца» с учетом всех объективных факторов, определивших природу личности и судьбу героев. На первом романе Стендаля еще лежит печать своеобразного художественного эксперимента. И тем не менее он свидетельствует, что писатель нашел свою дорогу в литературе, свой жанр и стиль психолога-аналитика,

В 1830 г. Стендаль заканчивает роман «Красное и черное», ознаменовавший наступление зрелости писателя..

Фабула романа основана на реальных событиях, связанных с судебным делом некоего Антуана Берте. Стендаль узнал о них, просматривая хронику газеты Гренобля. Как выяснилось, приговоренный к казни молодой человек, сын крестьянина, решивший сделать карьеру, стал гувернером в семье местного богача Мишу, но, уличенный в любовной связи с матерью своих воспитанников, потерял место. Неудачи ждали его и позднее. Он был изгнан из духовной семинарии, а потом со службы в парижском аристократическом особняке де Кардоне, где был скомпрометирован отношениями с дочерью хозяина и особенно письмом госпожи Мишу, в которую отчаявшийся Берте выстрелил в церкви и затем пытался покончить жизнь самоубийством.

Эта судебная хроника не случайно привлекла внимание Стендаля, задумавшего роман о трагической участи талантливого плебея во Франции эпохи Реставрации. Однако реальный источник лишь пробудил творческую фантазию художника, всегда искавшего возможности подтвердить правду вымысла реальностью. Вместо мелкого честолюбца появляется героическая и трагическая личность Жюльена Сореля. Не меньшую метаморфозу претерпевают факты и в сюжете романа, воссоздающего типические черты целой эпохи в главных закономерностях ее исторического развития.

В стремлении охватить все сферы современной общественной жизни Стендаль сродни его младшему современнику Бальзаку, но реализует он эту задачу по-своему. Созданный им тип романа отличается нехарактерной [444] для Бальзака хроникально-линейной композицией, организуемой биографией героя. В этом Стендаль тяготеет к традиции романистов XVIII в., в частности высоко почитаемого им Филдинга. Однако в отличие от него автор «Красного и черного» строит сюжет не на авантюрно-приключенческой основе, а на истории духовной жизни героя, становлении его характера, представленного в сложном и драматическом взаимодействии с социальной средой. Сюжет движет здесь не интрига, а действие внутреннее, перенесенное в душу и разум Жюльена Сореля, каждый раз строго анализирующего ситуацию и себя в ней прежде чем решиться на поступок, определяющий дальнейшее развитие событий. Отсюда особая значимость внутренних монологов, как бы включающих читателя в ход мыслей и чувств героя. «Точное и проникновенное изображение человеческого сердца» и определяет поэтику «Красного и черного» как ярчайшего образца социально-психологического романа в мировой реалистической литературе XIX в.

«Хроника XIX века» - таков подзаголовок «Красного и черного». Подчеркивая жизненную достоверность изображаемого, он свидетельствует и о расширении объекта исследования писателя. Если в «Арманс» присутствовали только «сцены» из жизни великосветского салона, то театром действия в новом романе является Франция, представленная в ее основных социальных силах: придворная аристократия (особняк де Ла Моля), провинциальное дворянство (дом де Реналей), высшие и средние слои духовенства (епископ Агдский, преподобные отцы Безансонской духовной семинарии, аббат Шелан), буржуазия (Вально), мелкие предприниматели (друг героя Фуке) и крестьяне (семейство Сорелей).

Изучая взаимодействие этих сил, Стендаль создает поразительную по исторической точности картину общественной жизни Франции времен Реставрации. С крахом наполеоновской империи власть вновь оказалась у аристократии и духовенства. Однако наиболее проницательные из них понимают шаткость своих позиций и возможность новых революционных событий. Чтобы предотвратить их, маркиз де Ла Моль и другие аристократы заранее готовятся к обороне, рассчитывая призвать на помощь, как в 1815 г., войска иностранных держав. В постоянном страхе перед началом революционных событий пребывает и де Реналь, мэр Верьера, [445] готовый на любые затраты во имя того, чтобы слуги его «не зарезали, если повторится террор 1793 года».

Лишь буржуазия в «Красном и черном» не, знает опасений и страха. Понимая все возрастающую силу денег, она всемерно обогащается. Так действует и Вально - главный соперник де Реналя в Верьере. Алчный и ловкий, не стесняющийся в средствах достижения цели вплоть до ограбления «подведомственных» ему сирот бедняков из дома призрения, лишенный самолюбия и чести, невежественный и грубый Вально не останавливается и перед подкупом ради продвижения к власти. В конце концов он становится первым человеком Верьера, получает титул барона и права верховного судьи, приговаривающего Жюльена к смертной казни.

В истории соперничества Вально и потомственного дворянина де Реналя Стендаль проецирует генеральную линию социального развития Франции, где на смену старой аристократии приходила все более набиравшая силу буржуазия. Однако мастерство стендалевского анализа не только в том, что он предугадал финал этого процесса. В романе показано, что «обуржуазивание» общества началось задолго до Июльской революции. В мире, окружающем Жюльена, обогащением озабочен не только Вально, но и маркиз де Ла Моль (он, «располагая возможностью узнавать все новости, удачно играл на бирже»), и де Реналь, владеющий гвоздильным заводом и скупающий земли, и старый крестьянин Сорель, за плату уступающий своего «незадачливого» сына мэру Верьера, а позже откровенно радующийся завещанию Жюльена.

Миру корысти и наживы противостоит абсолютно равнодушный к деньгам герой Стендаля. Талантливый плебей, он как бы вобрал в себя важнейшие черты своего народа, разбуженного к жизни Великой французской революцией: безудержную отвагу и энергию, честность и твердость духа, неколебимость в продвижении к цели. Он всегда и везде (будь то особняк де Реналя или дом Вально, парижский дворец де Ла Моля или зал заседаний верьерского суда) остается человеком своего класса, представителем низшего, ущемленного в законных правах сословия. Отсюда потенциальная революционность стендалевского героя, сотворенного, по словам автора, из того же материала, что и титаны 93-го года. Не случайно сын маркиза де Ла Моля замечает: «Остерегайтесь этого энергичного молодого человека! Если [446] будет опять революция, он всех нас отправит на гильотину». Так думают о герое те, кого он считает своими классовыми врагами,- аристократы. Не случайна и его близость с отважным итальянским карбонарием Альтамирой и его другом испанским революционером Диего Бустосом. Характерно, что сам Жюльен ощущает себя духовным сыном Революции и в беседе с Альтамирой признается, что именно революция является его настоящей стихией. «Уж не новый ли это Дантон?» - думает о Жюльене Матильда де Ла Моль, пытаясь определить, какую роль может сыграть в грядущей революции ее возлюбленный.

В романе есть эпизод: Жюльен, стоя на вершине утеса, наблюдает за полетом ястреба. Завидуя парению птицы, он хотел бы уподобиться ей, возвысившись над окружающим миром. «Вот такая была судьба у Наполеона,- думает герой.- Может быть, и меня ожидает такая же...» Наполеон, чей пример «породил во Франции безумное и, конечно, злосчастное честолюбие» (Стендаль), и является для Жюльена неким высшим образцом, на который герой ориентируется, выбирая свою стезю. Безумное честолюбие - важнейшая из черт Жюльена, сына своего века,- и увлекает его в лагерь, противоположный лагерю революционеров. Правда, страстно желая славы для себя, он мечтает и о свободе для всех. Однако первое в нем одерживает верх. Жюльен строит дерзкие планы достижения славы, полагаясь на собственную волю, энергию и таланты, во всесилии которых герой, вдохновленный примером Наполеона, не сомневается. Но Жюльен живет в иную эпоху. В годы Реставрации люди, подобные ему, представляются опасными, их энергия - разрушительной, ибо она таит в себе возможность новых социальных потрясений и бурь. Поэтому Жюльену нечего думать о том, чтобы прямым и честным путем сделать достойную карьеру.

Противоречивое соединение в натуре Жюльена начала плебейского, революционного, независимого и благородного с честолюбивыми устремлениями, влекущими на путь лицемерия, мести и преступления, и составляет основу сложного характера героя. Противоборство этих антагонистических начал определяет внутренний драматизм Жюльена, «вынужденного насиловать свою благородную натуру, чтобы играть гнусную роль, которую сам себе навязал» (Роже Вайян). [447]

Путь наверх, который проходит в романе Жюльен Сорель, это путь утраты им лучших человеческих качеств. Но это и путь постижения подлинной сущности мира власть имущих. Начавшись в Верьере с открытия моральной нечистоплотности, ничтожества, корыстолюбия и жестокости провинциальных столпов общества, он завершается в придворных сферах Парижа, где Жюльен обнаруживает, по существу, те же пороки, лишь искусно прикрытые и облагороженные роскошью, титулами, великосветским лоском. К моменту, когда герой уже достиг цели, став виконтом де Верней и зятем могущественного маркиза, становится совершенно очевидно, что игра не стоила свеч. Перспектива такого счастья не может удовлетворить стендалевского героя. Причиной тому - живая душа, сохранившаяся в Жюльене вопреки всем насилиям, над нею сотворенным.

Однако для того чтобы это очевидное было до конца осознано героем, понадобилось очень сильное потрясение, способное выбить его из колеи, ставшей уже привычной. Пережить это потрясение и суждено было Жюльену в момент рокового выстрела в Луизу де Реналь. В полном смятении чувств, вызванных ее письмом к маркизу де Ла Моль, компрометирующим Жюльена, он, почти не помня себя, стрелял в женщину, которую самозабвенно любил,- единственную из всех, щедро и безоглядно дарившую ему когда-то настоящее счастье, а теперь обманувшую святую веру в нее, предавшую, осмелившуюся помешать его карьере.

Пережитое, подобно катарсису древнегреческой трагедии, нравственно просветляет и поднимает героя, очищая его от пороков, привитых обществом. Наконец, Жюльену открывается и иллюзорность его честолюбивых стремлений к карьере, с которыми он еще совсем недавно связывал представление о счастье. Поэтому, ожидая казни, он так решительно отказывается от помощи сильных мира сего, еще способных вызволить его из тюрьмы, вернув к прежней жизни. Поединок с обществом завершается нравственной победой героя, возвращением его к своему природному естеству.

В романе это возвращение связано с возрождением первой любви Жюльена. Луиза де Реналь - натура тонкая, цельная - воплощает нравственный идеал Стендаля. Ее чувство к Жюльену естественно и чисто. За маской озлобленного честолюбца и дерзкого обольстителя, однажды вступившего в ее дом, как вступают [448] во вражескую крепость, которую нужно покорить, ей открылся светлый облик юноши - чувствительного, доброго, благодарного, впервые познающего бескорыстие и силу настоящей любви. Только с Луизой де Реналь герой и позволял себе быть самим собою, снимая маску, в которой обычно появлялся в обществе.

Нравственное возрождение Жюльена отражается и в изменении его отношения к Матильде де Ла Моль, блистательной аристократке, брак с которой должен был утвердить его положение в высшем обществе. В отличие от образа г-жи де Реналь, образ Матильды в романе как бы воплощает честолюбивый идеал Жюльена, во имя которого герой готов был пойти на сделку с совестью. Острый ум, редкостная красота и недюжинная энергия, независимость суждений и поступков, стремление к яркой, исполненной смысла и страстей жизни-все это бесспорно поднимает Матильду над окружающим ее миром тусклой, вялой и безликой великосветской молодежи, которую она откровенно презирает. Жюльен предстал перед нею как личность незаурядная, гордая, энергичная, способная на великие, дерзкие, а возможно, даже жестокие дела.

Перед самой смертью на судебном процессе Жюльен дает последний, решающий бой своему классовому врагу, впервые являясь перед ним с открытым забралом. Срывая маски лицемерного человеколюбия и благопристойности со своих судей, герой бросает им в лицо грозную правду. Не за выстрел в г-жу де Реналь отправляют его на гильотину. Главное преступление Жюльена в другом. В том, что он, плебей, осмелился возмутиться социальной несправедливостью и восстать против своей жалкой участи, заняв подобающее ему место под солнцем.

С «Красным и черным» диалектически связана первая из «Итальянских хроник» Стендаля - «Ванина Ванини» (1829). Герой новеллы близок Жюльену Сорелю, но в жизни избирает противоположный путь.

Пьетро Миссирилли - итальянский юноша, бедняк, унаследовавший лучшие черты своего народа, пробужденного Французской революцией, горд, смел и независим. Ненависть к тирании и мракобесию, боль за отечество, страдающее под тяжким игом иноземцев и местных феодалов, приводят его в одну из вент карбонариев. Став ее вдохновителем и вождем, Пьетро видит свое предназначение и счастье в борьбе за свободу [449] родины. (Его прототипом является друг Стендаля, герой освободительного движения в Италии Джузеппе Висмара.) Таким образом, то, что остается лишь в потенции у Жюльена Сореля, реализуется в революционном действии у Пьетро Миссирилли.

Юному карбонарию в новелле противопоставлена Ванина Ванини -"натура сильная, яркая, цельная. Римскую аристократку, не знающую себе равных по красоте, знатности и богатству, случай сводит с Пьетро, раненным во время побега из тюрьмы, куда после неудавшегося восстания он был брошен властями. В нем Ванина обнаруживает те качества, которыми обделена молодежь ее среды, не способная ни на подвиги, ни на сильные движения души.

Однако любовь молодых людей обречена. Перед Пьетро с неотвратимостью встает дилемма: личное счастье в браке с Ваниной или верность гражданскому долгу, требующему разлуки с нею и полной самоотдачи в революционной борьбе. Герой без колебаний выбирает второе. Иначе решает для себя эту дилемму Ванина: она не расстанется с любимым даже во имя свободы родины. В самый канун нового восстания карбонариев она предаст их в руки полиции. Пьетро - единственный, кто остается на свободе. Однако узнав о предательстве Ванины, он с проклятием навсегда покидает ее, разделив участь соратников.

Создававшаяся почти одновременно с «Красным и черным» новелла «Ванина Ванини» в своей поэтике отличается от романа. Углубленный психологизм, проявляющийся в пространных внутренних монологах героя, замедляющих темп внешнего действия в романе, был как бы противопоказан итальянской новелле, самой ее жанровой природе и персонажам. Предельный лаконизм авторских описаний, стремительный поток событий, бурная реакция героев с их южным темпераментом - все это создает тот динамизм и драматизм повествования, которые станут отличительными для всего цикла «Итальянских хроник», продолженного во второй половине 30-х годов и занявшего особое место в творческом наследии писателя.

В 1830 г. волной революционных событий был сметен ненавистный Стендалю режим Реставрации. Однако пришедшая к власти буржуазия в силе угнетения трудового народа превосходила аристократию и духовенство. Не принес этот год радостных перемен и творцу «Красного [450] и черного». Шедевр Стендаля не был замечен официальной критикой. В мире искусства лишь три человека - Гете, Бальзак и Пушкин - смогли по достоинству оценить роман. Не надеясь на гонорары, Стендаль поступает на службу, получив от нового правительства не по заслугам скромную должность консула в далеком захолустье Италии, городке Чивита-Веккия. Здесь он и остается до конца своих дней, лишь на время выезжая в Рим или Париж, чтобы «вдохнуть там два или три куба новых идей», без чего писатель просто не мыслит своего существования.

Обязанности чиновника, вынуждающие к общению с недалекими и чванливыми служащими министерства иностранных дел, тяготят и раздражают Стендаля. Тоска и безнадежность усиливаются сознанием одиночества. Личная жизнь не удалась. Любовь не состоялась. С друзьями и единомышленниками он разлучен. Оставалось творчество - его главная отрада и отдушина. В первой половине 30-х годов писатель занят работой над автобиографическими произведениями. «Воспоминания эготиста», посвященные жизни художественных и политических кругов Парижа в 20-е годы, и книга «Жизнь Анри Брюлара», запечатлевшая детство и юность Стендаля, увидели свет лишь после смерти автора. Та же судьба постигла и созданный в 30-е годы его новый шедевр - роман «Люсьен Левен». (Из нескольких заглавий, намеченных писателем, издатели нередко выбирают и другое - «Красное и Белое».)

«Люсьен Левен» - непреложное свидетельство обогащения искусства Стендаля-романиста,, Определяя специфику архитектоники «Красного и черного», он писал: «Недостаток плана в том, что это дуэт, а не септет, как в „Сороке-воровке" Россини». Автор был явно не удовлетворен тем, что в художественном полотне его второго романа, хотя оно и расширилось по сравнению с «Арманс», ярким светом высвечены лишь центральные герои, второстепенные же отодвинуты либо в тень, либо на обочину сюжетного действия. В «Люсьене Левене» Стендаль, оставаясь верным себе, сюжетным стержнем вновь делает судьбу главного героя. Но одновременно, уделяя большее внимание фигурам второго плана, художник создает целую галерею броско, впечатляюще очерченных характеров. В ней преобладают сатирические типажи, ибо объектом изображения в новом романе являются высшие сферы жизни буржуазной Франции. [451]

Созданный в первые годы Июльской монархии, роман поражает глубиной и точностью анализа социально-политического режима, только что утвердившегося в стране..

Цинично-откровенную оценку ситуации, сложившейся в стране, дает в романе один из его героев - подлинный властелин новой Франции, банковский воротила и миллионер Левен-старший: «Господин Гранде, так же, как и я, стоит во главе банка, а с Июльских дней банк стоит во главе государства. Буржуазия вытеснила Сен-Жерменское предместье, банковские круги - это знать буржуазии... Обстоятельства заставляют высокие банковские сферы взять в свои руки власть и либо занять самим министерские посты, либо предоставить их своим друзьям... король любит только деньги».

Повествуя о судьбе Люсьена Левена, сына банкира, Стендаль связывает этапы его биографии со службой в армии, внутреннем государственном аппарате и дипломатическом корпусе. Роман был задуман в трех частях, озаглавленных по месту действия: «Нанси» (в этом городе расквартирован армейский полк, в который направлен Люсьен), «Париж» (здесь герой служит в министерстве внутренних дел) и «Рим» (сюда он должен переехать, получив назначение во французское посольство). Стендаль написал только две первых части, прервав продолжение романа в 1835 г. Писатель, видимо, либо не надеялся, что произведение разрешат опубликовать, либо сам не решился его печатать, опасаясь репрессий правительства.

Люсьен Левен и похож на Жюльена Сореля, и отличается от него. Он так же умен и наделен пылким сердцем, так же благороден и бескорыстен, столь же настойчив в своей «охоте за счастьем», мечтая соединить личное счастье с общественной пользой. Но Жюльен был плебеем. Люсьен же - единственный сын влиятельного миллионера. Ему нет нужды думать о хлебе насущном и постоянно бороться за свои права. Поэтому он лишен бунтарского начала, силы воли и пламенной энергии Жюльена. В нем нет ничего от «человека 93-го года». В этом смысле он гораздо ближе Октаву де Мали-веру - философу, зорко всматривающемуся в жизнь и строго ее анализирующему. Напоминает его Люсьен и своей гражданской позицией: понимая противозаконность привилегий «родного» класса, он вместе с тем от них не отрекается. [452]

Подобно Октаву, Люсьен - воспитанник Политехнической школы, но исключен из нее за республиканские симпатии. Перед героем встает проблема выбора жизненного пути. В решении ее он целиком полагается на волю отца, который надевает на него мундир офицера и отправляет в армию. Главная функция армии теперь чисто полицейская - защищать богачей и их правительство от внутреннего врага, и прежде всего - от рабочего люда. Прибыв в Нанси, герой убеждается: ничего возвышенного и святого у французских офицеров не сохранилось. Начальник Люсьена (в прошлом воин Республики и Наполеона) берет взятки, его подчиненные шпионят друг за другом, пишут доносы, развратничают, пьянствуют. Они готовы выполнить самый жестокий и подлый приказ, исходящий сверху. Люсьен становится невольным участником одной из «боевых операций» - усмирения рабочих. Он потрясен: «всюду вставал живой образ нищеты, щемящей сердце». К расправе с этой нищетою и призывает полковник: «Никакого снисхождения... Можно будет заработать орден».

Испытывая постоянное омерзение и стыд от необходимости служить в этой армии, Люсьен пытается найти отдушину в общении с гражданским населением Нанси. Одним из его друзей становится глава местных республиканцев Готье - издатель боевой газеты «Заря», вызывающей серьезные опасения правителей города. «Бедняк, гордый своей бедностью», внушает глубокое уважение и симпатии Люсьену. Но пламенного республиканизма Готье Люсьен вовсе не разделяет. Далекий от забот и дел лидера республиканцев, Люсьен ищет сближения с аристократическими кругами Нанси, где надеется найти духовность и культуру, по которым так истосковался в армейской среде. Но и здесь воздух душен. Для потомственных аристократов время остановилось в июле 1830 г. Вопреки исторической очевидности легитимисты продолжают цепляться за отжившие свой в§к авторитеты, признавая единственно законной лишь монархию Бурбонов. Политическая нелепость и реакционность подобных устремлений слишком очевидна для Люсьена.

Единственное, что удерживает его в обществе этих живых мумий,- любовь к мадам де Шастеле, напоминающей читателю внутренним обликом и обаянием Луизу де Реналь. Люсьен находит в ней родственную душу. В романе показано, как рождается и крепнет их [453] взаимное чувство, перерастая в глубокую и нежную страсть. Происками завистников она скомпрометирована в глазах излишне доверчивого Люсьена. Потрясенный ее мнимой изменой, он в полном отчаянии бежит из ненавистного ему Нанси.

Новый этап жизненных злоключений героя связан с познанием политических кругов буржуазной монархии. По совету и протекции отца герой в Париже становится чиновником особых поручений в министерстве внутренних дел. Он и на этот раз не ждет ничего доброго от своей службы. Напутствуя сына, Левен-старший сардонически замечает: «Во всех грязных делах вы будете только давать руководящие указания. Исполнять же их будут другие. Вот основной принцип: всякое правительство... лжет всегда и во всем». «Я вхожу в воровской притон»,- заключает Люсьен, выслушав отца, посвятившего его в тайны закулисного механизма правительства.

Но особенно тяжко дается ему служебная миссия, связанная с наглым вмешательством министерства в предвыборную кампанию, проходившую в одном из провинциальных городов. Правительство готово санкционировать самый низкий подлог, самый дорогостоящий подкуп и даже прямой союз с легитимистами, лишь бы по воле горожан депутатом не стал республиканец. И за организацию всей этой преступной и грязной возни министерство делает ответственным именно Люсьена. Вот почему он считает вполне оправданным и справедливым тот гнев, который народ обращает против него, забрасывая его карету камнями и грязью. «Я плохо устроил свою жизнь: я попал в непролазную грязь»,- вынужден признать Люсьен. Однако, не принимая Июльскую монархию как государственную систему, Люсьен далек и от тех, кто с нею борется.

«Люсьен Левен» - едва ли не самый беспощадный и острый в своем обличительном пафосе роман Стендаля.

836-1839 годы Стендаль проводит во Франции, добившись длительного служебного отпуска. Несмотря на нездоровье и приближение старости, он счастлив. Свобода от постылых обязанностей консула, общение с друзьями, любимый труд, которому наконец можно отдаться полностью,- о чем еще мог мечтать затворник Чивита-Веккии? В эти годы Стендаль много и увлеченно работает. В «Записках туриста» он обобщил впечатления [454] от новой встречи с родиной во время путешествия по ее городам вместе с давним другом П. Мериме. Однако главная тема в творчестве Стендаля второй половины 30-х годов связана не с Францией, а с Италией, где он провел долгие годы. Выходят в свет четыре повести «Виттория Аккорамбони», «Герцогиня ди Паллиано», «Ченчи», «Аббатиса из Кастро». Все они представляют собою художественную обработку найденных писателем в архивах старинных рукописей, повествующих о кровавых и трагических реальных событиях эпохи Возрождения. Вместе с «Ваниной Ванини» они и составили знаменитый цикл «Итальянских хроник» Стендаля.

Содержание одной из старинных рукописей, повествующей о скандальных похождениях папы римского Павла III Фарнезе, послужило основой для создания последнего шедевра Стендаля - романа «Пармская обитель» (1839).

Сохраняя лишь отдаленное сходство с документальным источником, этот роман представляет собою ярчайшее по творческой самобытности и глубине произведение замечательного мастера-реалиста. Изменены время и место действия. События происходят не в стародавнюю пору, а в Италии периода наполеоновских войн. Место основного действия - Парма, одно из мелких княжеств страны, лишенной целостности и национальной независимости.

Италии, пленившей его еще в годы юности, Стендаль давно уже собирался посвятить большой роман, много размышляя о ее прошлом, настоящем и будущем. Видимо, поэтому «Пармская обитель» и была создана в неправдоподобно короткий срок: всего 53 дня понадобилось писателю, чтобы продиктовать переписчику одно из сложнейших и совершеннейших своих произведений.

Хронологически роман как бы распадается на две неравные по объему части. В первой - Италия времен республиканских войн Наполеона, освободившего страну от( многовекового австрийского ига. Во второй - Италия, вновь подпавшая под ненавистный гнет реставрированной монархии и иноземцев.

Второе Возрождение - Рисорджименто - так определяют последние годы XVIII - начало XIX в. в своей истории сами итальянцы. Вместе с республиканскими войсками Франции в страну ворвался ветер свободы, ожививший нацию. Потомки Микеланджело и Рафаэля вновь почувстовали себя людьми, обрели уверенность [455] в своих силах, возможностях, счастливых перспективах. Именно в этой атмосфере свободы, раскованности ума и чувств сформировались личности главных героев романа Джины Пьетранеры и Фабрицио дель Донго. Страстностью и яркостью, цельностью и разносторонностью характеров они напоминают славных предков эпохи Возрождения у которых романист заимствует даже черты внешнего облика, запечатленные на полотнах Леонардо да Винчи (Джина) и Корреджо (Фабрицио) .

С Рисорджименто связаны и истоки биографии героев. Плененная благородной отвагой и свободолюбием Пьетранеры - бедного итальянского офицера, примкнувшего к войскам Наполеона, Джина бросает вызов своему клану, отмежевываясь от феодальной знати и навсегда лишаясь положенного ей наследства. Соответствующее воспитание дает она и своему племяннику Фабрицио, восторженно воспринимающему все связанное с Рисорджименто и потому так отважно ринувшемуся на помощь Наполеону весною 1815 г. Побег во Францию для участия в битве при Ватерлоо - подлинное начало биографии Фабрицио, судьбой которого определена центральная линия в сюжете «Пармской обители». Снова кумиром главного героя романа Стендаль делает Наполеона. Но если для честолюбца Жюльена Наполеон являл собою высший образец счастливого карьериста, то для Фабрицио он - освободитель Италии, герой революции, носитель ее идей, вершитель ее великих начинаний.

Битве при Ватерлоо, связывающей обе части романа, отведена важнейшая роль. Именно здесь утрачивает герой свои юношеские иллюзии, с которыми раньше связывалось его понимание гражданского долга и активной деятельности на пользу обществу. По возвращении на родину к горечи разочарований примешивается страх за собственную жизнь. Отвергнутый за верность Наполеону отцом-феодалом, взятый на подозрение пармской полицией как потенциальный революционер, Фабрицио чувствует себя изгоем в обществе. Только покровительство тетки - Джины, ставшей герцогиней Сансеверина, обеспечивает ему хотя бы относительную безопасность. Герой вынужден выбирать: либо мирное, скучное прозябание в свете, либо бездумная, бесшабашная жизнь. Сделав выбор, он бессмысленно растрачивает себя в любовных похождениях и интригах. Эта [456] часть «Пармской обители» написана в стиле авантюрно-приключенческих романов, насыщенных событиями, стремительно следующими одно за другим.

Не осуществив мечту о гражданском подвиге, Фабрицио реализует себя как личность в любви-страсти к Клелии Конти. Страницы «Пармской обители», посвященные кристаллизации этого чувства, вспыхнувшего в сердцах двух молодых людей,- самые трогательные в романе. Стиль строгого аналитика, обычно отличавшийся предельным лаконизмом, сменяется здесь стилем поэта, вдохновенно воспевающего красоту человеческого бытия. Меняется и ритм повествования: стремительность бурных внешних событий уступает место замедленному внутреннему действию, фиксирующему все мимолетные нюансы зарождающегося и крепнущего чувства. Правда, затем в роман вновь вторгается авантюрно-приключенческое начало, связанное с дерзким побегом Фабрицио из неприступной крепости и его неожиданным возвращением в тюрьму - единственное место, где он может видеть Клелию. Само обрамление любовных глав контрастами еще ощутимее выявляет специфику ритма психологической прозы Стендаля.

Казалось бы, сила взаимной любви гарантирует герою «Пармской обители» удачу в его «охоте за счастьем». Однако выясняется, что он обречен на трагедию, ибо живет в далеко не совершенном мире.

Не менее драматично складывается судьба Джины. Деятельная, жизнелюбивая, страстная, она противостоит пармскому двору в защите своей независимости и счастья. Дерзкая непокорность, свободолюбие делают ее особенно опасной в глазах правителя Пармы принца Эрнесто-Рануцио IV, как, впрочем, и в мнении местных либералов, возглавляемых великосветской интриганкой маркизой Раверси. Зато Джину глубоко уважают и любят простые люди, среди которых особо выделяется бывший слуга Лодовико, готовый ради нее на самые рискованные поступки. Надежного друга и помощника обретает она и в благородном «разбойнике», поэте-революционере Ферранте Палле. Тоже связанный с Рисорджименто, он в отличие от главных героев, видит смысл жизни в политической борьбе. Участник движения карбонариев, подавленного пармской монархией, он вынужден скрываться в лесу, но и здесь продолжает борьбу, пробуждая силою поэтического слова отклик в душе народа. [457]

Палла и разрешает конфликт Джины с принцем. Подняв восстание, завершающееся гибелью властителя Пармы, он поддерживает тех, кого преследуют тираны. Образ Ферранте Паллы привел в восторг Бальзака. Создатель образа Мишеля Кретьена («Утраченные иллюзии») в своем «Этюде о Бейле» отдал предпочтение стендалевскому герою, сказав о нем: «Все, что он делает, что говорит, все божественно. У него убежденность, величие, страстность верующего. Я сам лелеял в воображении подобный образ, и если имею незначительное преимущество перед господином Бейлем в первенстве создания, то уступаю ему в исполнении».

Положительным героям романа, связанным с Рисорджименто, противопоставлены те, кто олицетворяет режим Реставрации. Прежде всего это правитель Пармы, возомнивший себя неким подобием короля-солнца Людовика XIV, жалкий комедиант и трус, всюду подозревающий покушения на свою жизнь и потому избирающий жестокость основным принципом политики. Главный подручный принца - министр юстиции Расси, чьими руками совершаются самые грязные преступления. Под стать ему генерал Конти, комендант Пармской крепости, где творятся дела страшные, противозаконные, где могут тайком отправить на тот свет заключенного, чем-либо не угодившего принцу или его приближенным. Примечательны и второстепенные персонажи, разыгрывающие свои роли в придворной комедии Пармы. Среди них и лютые враги Рисорджименто консерваторы маркиз дель Донго и его сын Асканьо, личности бесцветные и бездарные, ненавидящие всех и вся, и представители так называемой оппозиции, с которой заигрывает принц, легко находя с ними общий язык. Острым критицизмом, злой иронией, переходящей в убийственный сарказм, исполнено в романе изображение придворных нравов эпохи Реставрации. «Это сама жизнь и именно жизнь придворная, нарисованная не карикатурно, как пытался это сделать Гофман, а серьезно и зло»,- заметил Бальзак, уловив принципиальное отличие иронии Стендаля-реалиста от романтической иронии Гофмана.

Особая роль в придворной комедии отведена Стендалем первому министру Пармы графу Моска. Человек незаурядных способностей, исполненный благородства, Моска находится как бы на границе двух контрастных миров. Он - ближайший друг и защитник Джины и [458] Фабрицио, ему доверяет карбонарий Ферранте Палла.

Знаменуя высший этап и подлинный итог творческой эволюции Стендаля, «Пармская обитель» представляет собой сложное жанрово-стилевое единство, отразившее своеобразие развития художественного метода писателя. Новый роман демонстрировал зрелость мастерства создателя социально-психологического романа прежде всего в той сфере, которая связана с главным открытием художника - реалистическим изображением самого процесса напряженной и противоречивой жизни человеческого сердца. В динамике сюжета определяющую роль играет внутреннее действие. Его главные коллизии возникают в мире сильных и ярких чувств Фабрицио и Джины, раскрытом в небывало высоком для Стендаля поэтическом стилевом ключе. Вместе с тем в «Пармской обители» заметно усиливается начало эпическое, «фресковое». Оно отчетливо выражено в поданной крупным планом многогеройной «комедии придворных нравов», потребовавшей соответствующего стиля - остросатирического, подчас гротескного. Наконец, в новом произведении явно проступает прежде не характерное для Стендаля-романиста авантюрно-приключенческое начало, связанное, с одной стороны, с особенностями литературного источника «Пармской обители» - богатых событиями старинных итальянских хроник, с другой - традицией романистики XVIII в., владевшей искусством развития внешней интриги.

Художник, прилагавший дорогу в будущее литературы, не был понят современниками, и это больно ранило Стендаля. И все-таки на склоне лет он успел услышать громко и внятно произнесенное слово признания. Оно принадлежало Бальзаку, который отозвался на появление «Пармской обители» своим «Этюдом о Бейле» (напечатан в 1840 г.) и письмами. Удивляясь молчанию близорукой критики, «одряхлевшей» в своих вкусах, он во всеуслышание заявил, что настала пора воздать должное гению, «достигшему расцвета сил и зрелости таланта». Назвав роман «великой и прекрасной книгой», «лучшей из всех появившихся за последние пятьдесят лет», Бальзак выразил свое восхищение «шедевром», правдивым, как «сама жизнь». Вместе с тем он высказал советы и замечания, на которые Стендаль корректно ответил в письме, искренне благодаря за «Этюд». [459]

Не менее примечателен и обмен мнениями между двумя великими писателями, раскрывающий различие их стилевых принципов. В «Этюде о Бейле» Бальзаком высоко оценены многие достоинства слога Стендаля, лаконичного, «сжатого», логически точного и ясного в своей выразительности. Однако Бальзак, тяготевший к колоритной словесной живописи, счел «умеренно» образный стендалевский стиль «неприкрашенным» и к тому же не лишенным «погрешностей», советуя в будущей шлифовке романа ориентироваться на образцы романтиков Шатобриана и де Местра. Как видно из ответного письма Стендаля, такая ориентация оказалась абсолютно неприемлемой для него. И все-таки, высоко ставя авторитет Бальзака, Стендаль в редактуре «Пармской обители» пытался последовать его советам, но вскоре отказался от этого, ибо изменить самому себе художник был не в силах.

Напряженным и упорным трудом, в котором подготовка «Пармской обители» к новому изданию перемежалась с работой над романом «Ламьель», и были в основном заполнены последние два года жизни писателя. 23 марта 1842 г. Стендаль умер, сраженный апоплексическим ударом. Для официальной критики смерть эта прошла, по существу, незамеченной. Лишь Бальзак выразил глубокое соболезнование по поводу того, что его родина лишилась «одного из замечательнейших людей».

Однажды с грустной иронией Стендаль заметил: «Я беру билет в лотерее, главный выигрыш которой таков: чтобы меня читали в 1935 году». Его билет оказался беспроигрышным: сегодня Стендаль - общепризнанный классик мировой литературы, один из самых популярных в широких читательских кругах.

 

 

ГЛАВА 33

П. МЕРИМЕ

Проспер Мериме (1803-1870) - один из ярких представителей французского критического реализма, творчество которого развивалось в тесном взаимодействии с романтическим движением.

Будущий писатель родился в Париже в состоятельной семье. Окончив лицей, он поступил на юридический [460] факультет Парижского университета. Однако юриспруденция вовсе не занимала его.

Круг интересов и эстетические взгляды молодого Мериме определились рано, сложившись уже в кругу семьи: отец его был художником, последователем Жака Луи Давида, ведущего представителя искусства революционного классицизма; мать, тоже художница, женщина разносторонне образованная, обучила сына рисованию, познакомила его с идеями французских просветителей XVIII в. В детстве П. Мериме с увлечением читает Шекспира и Байрона в подлиннике, а в шестнадцать лет вместе со своим другом Жан-Жаком Ампером (сыном великого физика) он берется за перевод выдающегося памятника английского предромантизма - «Песен Оссиана» Д. Макферсона.

Знакомство молодого Мериме с литературно-художественной средой Парижа (в 20-е годы он стал одним из участников кружка Этьена Делеклюза, художника, критика искусства и теоретика поэзии), а в 1822 г.- со Стендалем, человеком, имеющим большой жизненный и писательский опыт, способствовало дальнейшему углублению эстетического кредо Мериме, определило его критическое отношение к режиму Реставрации, симпатии к либералам.

Становление Мериме-писателя происходило во времена ожесточенной борьбы между литературной молодежью, стремившейся к обновлению французской литературы, и писателями старшего поколения, предпочитающими проверенные временем каноны классицизма. Мериме, находясь в дружеских отношениях с Гюго - главой и признанным вождем романтической молодежи, а также со Стендалем, поддержал их в борьбе с классицизмом и принял в этой борьбе непосредственное участие.

Первое опубликованное произведение Мериме - «Театр Клары Гасуль» (1825) - одна из самых ранних и решительных попыток, направленных на разрушение канонов классицизма и утверждение новых принципов искусства. Важно отметить, что молодой Мериме, включившийся в романтическое движение, избрал наиболее сложный путь для осуществления своих новаторских замыслов. Он вошел в литературу как драматург, посягнув тем самым на цитадель классицистского искусства - его театр, в то время как первые французские романтики еще разрабатывали прозаические жанры, [461] мало интересовавшие классицистов. Романтическому театру потребовалось еще целое десятилетие, чтобы утвердиться на основных сценах Франции.

«Театр Клары Гасуль» - произведение, доказывающее, что писатель может и должен творить свободно, не сообразуясь при этом ни с какими устоявшимися правилами. Свобода творчества предполагала и своеобразный «игровой момент», которым блистательно пользуется Мериме, предлагая читателю любопытную мистификацию: авторство пьес «Театра» было приписано не существовавшей в природе испанской актрисе Кларе Гасуль. Однако в литературных салонах было прекрасно известно имя истинного автора «Театра», тем более что в книге был помещен портрет Мериме в испанском женском наряде. И все же мистификация удалась: многие читатели и литературные критики поверили в авторство Клары Гасуль, талантливой актрисы и писательницы, вольнолюбивой, стойкой в жизненных испытаниях, умной и обаятельной женщины. «Заметка о Кларе Гасуль», предпосланная пьесам в качестве предисловия, сыграла в этом свою роль. Но эта «Заметка» знакомила читателей не только с обликом и творчеством актрисы и писательницы, но и с новым типом драматургического действа, более соответствующего динамике самой жизни.

Создать новый тип драматургии помогла Мериме ориентация на испанский театр Возрождения (для эпохи романтизма интерес к литературам других стран был явлением чрезвычайно характерным), что позволило писателю быстрее освободиться от классицизма как французской традиции. Меткую ироническую характеристику драматургии эпигонов классицизма давала в «Прологе» к пьесе «Испанцы в Дании» сама Клара, выступая в качестве одного из действующих лиц: «Чтобы судить о пьесе, вовсе не важно знать, происходит ли действие в течение одних суток и появляются ли все действующие лица в одном и том же месте, одни - чтобы устроить заговор, другие - чтобы пасть от рук убийцы, третьи - чтобы заколоться над чьим-нибудь мертвым телом, как это водится по ту сторону Пиренеев». И поэтому автор сборника «Театр» создает пьесы, которые являются наглядным образцом антиклассицистской драматургии. В них не соблюдены никакие единства, нет ни пятиактных композиций, ни иерархии жанров (все пьесы - веселые и серьезные - названы [46]

Кларой Гасуль комедиями). Свободная композиция сборника нарушала стройность классицистской драмы; пьесы были написаны прозой, а не стихами; действующие лица в подлинном смысле действовали, а не занимались абстрактным морализаторством, сюжеты комедий определялись не игрою случая, а столкновением человеческих судеб или чувств, что придало им драматическую напряженность.

В «Театре Клары Гасуль» проявились тенденции, ставящие под сомнение эстетику романтического театра. На первый взгляд в «Театре» утверждается романтический мир с его интересом к интригам, тайнам, эффектным ситуациям, испепеляющей любви, сокрушающей даже сословные преграды, и, конечно, к «местному колориту», столь увлекавшему романтиков. Однако романтические страсти поданы в театре Мериме как «африканские страсти», т. е. не без иронии. В пьесе «Африканская любовь» они накаляются до предела. Две художественные системы, романтическая и реалистическая, тесно переплетаются в творчестве писателя. В романтический контекст пьес органично вписывается жизнь в ее реалистических, а не условно-литературных формах. Это подчеркивается реалистическими деталями, вносимыми автором в тексты своих произведений. Например, в «Испанцах в Дании» точно определены время и место действия: 1808 год, остров Фюн. Один из героев пьесы маркиз де Ла Романа - историческое лицо, испанский генерал, боровшийся против французской интервенции. Судьбы дона Хуана, адъютанта де Ла Романа и его возлюбленной француженки де Куланж зависят от успеха задуманного генералом бегства с острова Фюн (где он командовал испанскими войсками, входившими по договору с Карлом IV в состав французской армии) на родину, оккупированную прежним союзником - Наполеоном. Антиклерикальные, антифеодальные, патриотические мотивы в сборнике естественно соотносятся и со свободолюбивой личностью автора. Истинный же автор не пытается навязать читателю и зрителю свое мнение, скорее он выступает как летописец, хроникер, наблюдатель жизни. Стремление писателя к объективности и создает впечатление, что не он, автор, а сама жизнь определяет течение событий в его произведениях. А раз так, то и имя их создателя несущественно: оно может совсем не упоминаться либо заменяться псевдонимом. [463]

Объективно запечатленные сцены из жизни славянских народов - особая примета следующего произведения Мериме «Гюзла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине» (1827). Эта книга потребовала от ее автора кропотливого труда, филологических, исторических и этнографических знаний и, конечно же, таланта. Прозаические песни сборника «Гюзла» имели успех. И во вторую мистификацию Мериме (автором песен был он сам) поверили, и не кто-нибудь, а Мицкевич и Пушкин (некоторые баллады из этого сборника, переложенные на русский язык в стихах, вошли в «Песни западных славян») Значит, дело не только в добротности мистификации, но и в художественной ценности сборника.

В «Иллирийских песнях» Мериме использовал «местный колорит» для создания характеров, в которых воплотились бы черты народной жизни западных славян. Стремление приблизить авторское мышление к мышлению народному диктовало писателю особый стиль, и он был найден им. Повествование книги предельно лаконично - в ней почти нет метафор и эпитетов; песни лишены романтической идеализации, они драматичны по своим сюжетам, и этот драматизм не имеет романтического пафоса, он прост, необыкновенно правдив и психологически убедителен. Книга получилась: Мериме удалось создать обобщенный поэтический образ народа, многосложный и внутренне цельный, раскрывающий свою суть в героической борьбе с поработителями.

К теме народа, проявившего себя в историческом испытании, Мериме обращается в драматической хронике «Жакерия» (1828). С необыкновенной смелостью выбран автором сюжет драмы - крестьянское восстание 1358 г. Молодой писатель, поистине современник блистательной французской исторической школы, превосходит ее в анализе социальных отношений, показывая, как имущественная рознь вносит раскол в ряды восставших. Позволяя себе отступать от исторических фактов, Мериме стремится художественно воплотить свое представление о событиях отдаленной эпохи, осмысливая их в свете новых исторических перемен. Мериме, конечно, опирался на опыт Шекспира, Гёте, следовал советам, изложенным в трактате «Расин и Шекспир» Стендаля. Но его самостоятельности историка [464] соответствует и самостоятельность художника. Пьеса представляет собой сцены крестьянской войны, словно бы выхваченные из общей цепи событий, но характеризующие их ход изнутри, помогающие понять, почему восстание вспыхнуло, как оно нарастало, в чем коренились причины его поражения.

Драма построена таким образом, что в ней одновременно можно обнаружить полемику с принципами классицистского театра (это и многократный перенос места действия: глубокий овраг, готическая зала, деревенская площадь, дороги на опушке леса, внутренний двор мятежников и т. д., и отсутствие единства действия и времени, а также идеального главного героя благородного происхождения); ремарки к 36 сценам «Жакерии» свидетельствуют о том, что для постановки пьесы Мериме неприменимы и принципы переноса действия, использовавшиеся в театре Шекспира. Драматург вновь спорит и с зарождающимся театром романтизма. Так, коллизия «Жакерии» подлинно жизненна: феодалы не только жестоко эксплуатируют своих крестьян, но и попирают их права. Из столкновения феодалов и крестьян и проистекает драматическая ситуация пьесы. И народное восстание - жакерия - воспринимается как закономерный взрыв народного гнева, постепенно назревавшего в народе.

В драме Мериме нет идеального образа героя - борца во имя утверждения своей внутренней и внешней свободы, как это бывает в романтических пьесах. Его нельзя найти ни среди крестьян, ни среди людей знатных. Крестьяне у Мериме - люди невежественные, неспособные к осмыслению своего положения в свете общественных отношений, испытывающие фанатический страх перед религией. Конечно, можно и среди них выделить мужественных и благородных людей, например Рено, который отомстил за смерть своей сестры и добровольно отдал себя в руки феодала д'Апремона, чтобы он не казнил за его поступок заложников. Рено - фигура трагическая, но не идеальная: при всем величии духа это - робкий и покорный раб, доведенный до отчаяния.

Мериме отвергает романтическую тенденцию связывать идеал героя с «отверженными», людьми, находящимися по своему общественному положению вне сословий. Атаман воровской шайки Оборотень - вовсе не романтический благородный разбойник. Он смел и умен, [465] но озлобление и жестокость превратили его в человека безнравственного. ,

Все эти наблюдения позволяют сделать вывод, что в «Жакерии» представления Мериме о социальной обусловленности характеров носят вполне реалистический характер: поведение его героев диктуется не субъективной волей автора, к обстоятельствами, психологией персонажей. Реалистичны и принципы типизации. Писатель вывел на сцену множество героев, придав каждому индивидуальный облик, но «стянув» поступки, помыслы, внутреннее развитие характеров к определенному историческому событию. Поэтому пьеса отличается художественной цельностью, и, хотя и страдает фрагментарностью, в ней чувствуется мощь народного движения.

В своем романе «Хроника времен Карла IX» (1829) Мериме вновь обращается к важному моменту национальной истории, но это обращение отнюдь не дань романтическим пристрастиям к прошлому. Здесь он также стремится показать историческое событие как факт, трагически переломивший судьбы людей. Предисловие к роману полемически заострено и направлено против романтиков. Согласно Мериме, истинные причины исторических сдвигов надо искать в нравственной жизни страны в целом, в умонастроении разных социальных слоев общества.

Свою основную задачу писатель видит в том, чтобы правдиво показать частную жизнь людей прошлого, создать «подлинную картину нравов и характеров данной эпохи», опираясь при этом на документальные свидетельства современников, запечатлевшие в выразительных деталях облик и жизнедеятельность людей минувших эпох. В своих рассуждениях и наблюдениях над различными нравственными критериями, писатель далеко уходит от романтической интерпретации нравов. По его мнению, трагические события Варфоломеевской ночи прежде всего могут объясняться умонастроением парижан, воспитанных в духе религиозного фанатизма. Эта концепция автора определяет и принципы реалистического изображения действующих лиц, отбора исторического материала, композиционного решения романа.

В восьмой главе, названной «Разговор между читателем и автором», Мериме открыто говорит о своей творческой лаборатории. Ему достаточно метко избранной детали, чтобы по-особому организовать любой эпизод романа. Так, в главе «Охота» писатель дает [466] представление о королевской охоте, лишь вскользь упоминая о богатых одеждах кавалеров и дам, о горячей андалузской лошади графини Дианы дю Тюржи, о звуках рога, о собаках. Главным в этой главе, да и во всей книге, оказывается лишь один краткий эпизод о том, как король убивает оленя,- и читателю становятся ясны быт, нравы, психология действующих лиц и историческая обстановка эпохи. Эта глава, как бы не имеющая прямого отношения к политическим замыслам Карла IX, содержит в себе маленькую «говорящую» деталь: король, прежде чем убить загнанного оленя, подбирается к нему сзади и перерезает у него сухожилия, а затем вонзает нож оленю в бок, вскричав: «Парпайо!» (так католики с презрением называли гугенотов). Эта сцена свидетельствует о жестокой и циничной натуре короля, а также в какой-то степени об отношении автора к своему коронованному персонажу.

Мериме верен жизненной правде не только в деталях, но и в общем осмыслении исторического материала, связанного в «Хронике» с борьбой католиков и гугенотов. Деяния ли исторических лиц, частная ли жизнь вымышленных персонажей - все, происходящее в романе, образует сложный композиционный узел, тесно связанный с историческими событиями данной эпохи.

Гугеноты и католики - два мира, в каждом из которых есть свой государь, своя церковь, своя армия. Эти религиозные распри выглядят противоестественно по сравнению с естественным проявлением человеческих чувств. Особенно это бросается в глаза в сценах любовных свиданий Бернара де Мержи и Дианы дю Тюржи, которая, несмотря на радость разделенного чувства, фанатично пытается обратить своего возлюбленного в католичество и даже готова в случае неудачи своего замысла пожертвовать его жизнью. Разные религии разделяют и нежно любящих друг друга братьев де Мержи. Протестант Бернар, участник обороны крепости Ла Рошель, смертельно ранит католика Жоржа, посланного на ее приступ. Умирающий говорит, что он не первый француз, убитый братом.

Фанатизм и религиозное изуверство - характерные приметы времени, всей общественно-политической жизни страны. Еще до событий. Варфоломеевской ночи Жорж де Мержи говорит брату, что ужасы гражданской войны отвращают его от веры: «Паписты! Гугеноты! И тут и там суеверия. Наши литании, ваши псалмы - [467] одна бессмыслица стоит другой». В этих словах заключен прогрессивно-просветительский смысл всего произведения.

В новеллах Мериме решает сложную задачу: через единичное событие показать историю целых народов, иных эпох. Шедевром его новеллистического мастерства явился «Матео Фальконе» (1829). Убийство сына за предательство - центральное событие новеллы. Приговор, вынесенный Фортунато отцом, не был результатом преувеличенных представлений Матео о чести рода. Такое же понимание нравственности присуще и другим героям новеллы, а значит, и всему народу. Об этом свидетельствует также поведение Джузеппы, матери Фортунато, которая, глубоко скорбя о сыне, сознает правоту Матео.

Прозаическая интонация повествования, описание корсиканских нравов, предыстория героя новеллы, человека мужественного и сильного духом, сообщение о том, что убийство сына, по-видимому, не повлияло на Матео,- все это создает особую нравственную атмосферу, в свете которой исключительность основного описанного в новелле события должна восприниматься как закономерность корсиканской жизни. Точно так же в поздней корсиканской новелле «Коломба» (1840) вендетта (кровавая родовая месть) неотвратима и естественна для людей, не порвавших со своим краем и его нравами, а ее героиня явилась олицетворением народной мудрости.

Сильные, цельные натуры (Коломба, Матео Фальконе), умеющие любить и ненавидеть, были близки Мериме-новеллисту. Он мог показать их жестокость, невежество, дикость, но не осудить их. Менее привлекательны герои Мериме, вкусившие плоды цивилизации. В новелле «Таманго» (1829) противопоставлены два мира, два героя - Таманго, негритянский войн, и Леду, капитан. По сути дела, они занимаются одним и тем же - продажей «черного дерева», но, несмотря на это, их образы структурно неадекватны. Деятельность Таманго жестока по отношению к своим соплеменникам, но она узаконена давно существующими среди них варварскими обычаями. В нравственном плане та же деятельность Леду в «сто раз более преступна», так как его жестокость обусловлена лишь материальной заинтересованностью. В спокойном тоне повествования Мериме звучат саркастические интонации, когда автор говорит о Леду как о носителе прогресса. Ведь это Леду вводит новую [468] систему наручников и цепей для негров, переоборудует межпалубные помещения с одной целью - побольше вместить невольников; подсчитывает, что более прибыльно - сокращение расходов на питание рабов или возможные убытки из-за их смерти. Романтическое название судна («Надежда»), которым командует Леду, его высокопарные рассуждения о гуманности довершают портрет капитана. Европейская цивилизация, замечает Мериме, достигла «неоспоримого превосходства», так как выучилась надевать на чернокожих ошейники.

Сравнивая двух персонажей, Мериме невольно подводит читателей к выводу о том, что в Леду варварства больше, чем в Таманго. Более обобщающий вывод можно обнаружить в конце новеллы, где рассказывается о спасенном и облагодетельствованном европейской цивилизацией Таманго. Судьба Таманго трагична: лишившийся свободы и родины, чернокожий воин запил и вскоре умер в больнице.

Почти одновременно с «Таманго» вышла в свет новелла Мериме «Взятие редута», где описан один из эпизодов Бородинской битвы - сражение за Шевардинский редут. В этой новелле Мериме взялся за излюбленный сюжет романтиков, но представил его согласно реалистическому методу. Новелла отличается документальностью: это рассказ очевидца, объективно оценивающего сражение и свое поведение в нем. В новелле нет романтического прославления героического воинского подвига, война предстает в ней как бессмысленное истребление людей друг другом.

Новелла «Этрусская ваза» (1830) объясняет психологию персонажа одинокого, непонятого и гонимого «светом», персонажа, который еще недавно считался героем романтическим. В новелле он предстает обыкновенным человеком, лишенным каких-либо черт романтического героя. Необыкновенно в нем лишь то, что ему удалось сохранить глубину чувств, искренность. Трагедия Сен-Клера в том, что, презирая светское общество, он был несвободен от его слабостей и предрассудков, и это привело к гибели его самого, а также преданной ему Матильды.

Тонкий психолог, Мериме показывает пустоту «высшего света». Среди новелл, изображающих эту среду, значительное место принадлежит новеллам «Двойная ошибка» (1833) и «Арсена Гийо» (1844). В последней автор осмелился противопоставить аристократке падшую [469] женщину и показать нравственное превосходство Арсены. Однако Арсена, морально превосходя своих богатых и знатных покровителей, слишком беззащитна. С искренней симпатией относясь к народу, всякое проявление его активности Мериме был склонен толковать как анархию. Это накладывает некоторый отпечаток на поиски писателем сильных и цельных характеров в среде, не тронутой европейской цивилизацией. Новеллы «Коломба» (1840), «Кармен» (1845) рисуют образы героинь внутренне свободных, сильных, но и пугающих своей беспощадностью, своей настойчивостью в достижении целей, всеми почитаемых высшими.

После революции 1830 г. Мериме меньше сил отдает художественному творчеству. В это время он пишет труды по истории, археологии, искусствознанию, много времени уделяет исполнению обязанностей инспектора исторических памятников Франции. После революции 1848 г. писатель и вовсе ничего не пишет. За год до смерти им была опубликована новелла «Локис». Сам факт опубликования новеллы автором говорит о том, что он рассматривал ее как итог своей литературной деятельности. В этом произведении писатель выступает против модного в те годы мистицизма, идеалистической философии, против такого романтического сознания, которое, материализуясь, обретает форму преступления. В «Локисе» граф Шемет при всей своей склонности к иррационализму мог и не совершать убийства, если бы не его окружение, зараженное романтическими фантазиями и почти со дня его рождения ожидающее от него свершения этого акта.

Помимо оригинальных произведений Мериме важное место в его наследии занимают переводы Пушкина, Гоголя, Тургенева на французский язык. О творчестве этих писателей Мериме написал восторженные статьи, дав высокую оценку русской литературе.

 

 

ГЛАВА 34

О. ДЕ БАЛЬЗАК

Творчество Оноре де Бальзака (1799- 1850) - вершина в развитии западноевропейского реализма XIX в. Истоки его глубоки и разнообразны. В энциклопедизме интересов и познаний Бальзак мог бы [470] соперничать с гениями Возрождения. Его главное создание - многотомная эпопея «Человеческая комедия» - органически впитала в себя основные достижения культуры и науки не одного поколения, предопределив пути дальнейшего продвижения человеческой мысли во многих сферах.

Современник крупнейших ученых-историков Тьерри, Гизо, Минье, Мишле, Бальзак с глубоким вниманием следит и за открытиями в области естественных и точных наук, используя их опыт в своем творчестве. Однако главнейшим из источников, питавших пытливую мысль Бальзака, было неисчерпаемое богатство многовековой художественной - прежде всего французской - литературы. Творец «Человеческой комедии» учился почти у всех великих мастеров - от Рабле и Шекспира до В. Скотта, французских романтиков и Стендаля. Только в результате глубокого и органического освоения разнообразного опыта художественной и научной мысли и смог сформироваться неповторимый гений Бальзака, создавшего величайшее из творений словесного искусства - «Человеческую комедию».

Оноре де Бальзак родился в г. Туре 20 мая 1799 г. Отец его, в прошлом крестьянин, добился к тому времени довольно высоких для провинции постов (помощник мэра и управляющий главной городской больницей) только благодаря практическому уму и редкостной энергии. С третьим сословием был связан Бальзак и со стороны матери. Родители считали себя людьми просвещенными и не жалели средств для образования своих детей. Едва достигнув восьми лет, Оноре был определен в Вандомский коллеж, а позже в Парижскую школу права, которую окончил в 1819 г. Получая юридическое образование, Бальзак одновременно служит писцом в конторе нотариуса. Именно здесь он впервые приобщается к одной из самых мрачных сторон столичной жизни. «Отбыв испытательный срок в одной или нескольких нотариальных конторах,- напишет Бальзак позднее,- вам трудно будет остаться чистым молодым человеком; вы уже видели, каков смазанный маслом механизм любого богатства, как гнусно спорят наследники над не остывшим еще трупом... Здесь сын приносит жалобу на отца, дочь - на родителей. Контора - это исповедальня, где страсти высыпают из мешка свои природные замыслы и где советуются насчет сомнительных дел, ища способов привести их в исполнение» [471] (очерк «Нотариус»), Обретенный на службе опыт станет источником многих сюжетных коллизий в произведениях «Человеческой комедии».

Уже в студенческие годы определяется истинное призвание Оноре - он будет писателем. К этому его побуждает и открывающийся перед ним мир широких познаний. Не довольствуясь юриспруденцией, юный Бальзак слушает лекции профессоров Сорбонны и поглощает книги по искусству, истории, социологии, философии.

Наконец, Школа права закончена. Оноре объявляет родителям о своем решении стать не юристом, а писателем. Недовольные своеволием сына, после долгих сетований, уговоров и даже угроз родители вынуждены уступить. Оноре назначен испытательный срок - два года, в течение которых он должен создать произведение, подтверждающее его дар писателя.

Окрыленный надеждами Бальзак работает над трагедией «Кромвель» в стиле «бесподобного Корнеля». Новые веяния литературы еще не коснулись его. Зато продолжается расширение жизненного кругозора. Бальзак, по-прежнему одержимый жаждой знаний, уже стремится привести их в определенную систему. Именно «в ту пору,- заметит А. Моруа,- он заложил фундамент, на котором позже воздвигнет свое монументальное творение».

Молодой Бальзак жадно впитывает и новые жизненные впечатления. «Я жил тогда на маленькой улице... Ледигьер,- читаем автобиографические строки писателя в новелле „Фачино Кане",- ...любовь к знанию бросила меня в мансарду, я работал по ночам, а дни проводил в соседней Королевской библиотеке. Я жил воздержанно... Одна только страсть увлекала меня за грань моих трудолюбивых привычек: но разве она не была другим видом знания? Я изучал нравы предместья, его жителей, их характеры. Я был... одет так же плохо, как рабочие, и они не сторонились меня... Слушая этих людей, я мог до конца войти в их жизнь, я чувствовал на своей спине их лохмотья, я шел в их дырявых башмаках. Их желания, их нужды - все переселялось в мою душу... Я уже знал, для какой надобности может послужить предместье - эта практическая школа революции».

Однако ни эти впечатления, ни складывающаяся философская система не находят отражения в первом [472] произведении Бальзака. Трагедия «Кромвель» - вещь слабая, вторичная, ориентированная не на жизнь, а на каноны искусства XVII в. Она не получает признания даже в семейном кругу. И тогда Бальзак решает переключиться на другой жанр. В 1820-1821 гг. он работает над романом в письмах «Стени, или Философские заблуждения», откровенно ориентируясь, с одной стороны, на «Новую Элоизу» Руссо и «Вертера» Гёте, с другой - на опыт недавних личных впечатлений и переживаний. Однако весьма примечательный в замысле роман остается незавершенным: писателю явно не хватает зрелости и мастерства. Вскоре судьба сводит молодого Бальзака с неким Пуатвеном - бойким ремесленником от литературы, возглавляющим «фабрику» по производству романов, сработанных в стиле популярных в то время произведений Радклиф, Мэтыорена и Льюиса. Сначала в соавторстве с другими, а затем самостоятельно Бальзак начинает писать и выпускать романы, полные тайн, ужасов и преступлений. Одни из них по тематике сродни историческим романам («Наследница Бирага», «Клотильда Лузиньян»), события, описанные в других,- современные («Жан Луи», «Арденский викарий», «Пират Арго», «Ванн Клор»). Невысоко оценивая достоинства этих романов («Наследницу Бирага» сам автор определяет как «литературное свинство»), Бальзак подписывает их различными псевдонимами и впоследствии отказывается включить в собрание своих сочинений. И тем не менее для науки они представляют несомненный интерес, ибо в рамках романтического штампа писатель пытается не только отточить свое перо для будущей серьезной работы, но и прикоснуться в ряде случаев к больным вопросам современности.

В 1821 -1825 гг. Бальзак много и напряженно работает, но не добивается ни страстно желаемой литературной славы, ни гонораров, достаточных для безбедной жизни. Тогда-то и возникает у него мысль заняться издательским делом, сулящим, как он убежден, быстрое обогащение. Однако эти надежды оказались химерическими. Под угрозой разорения Бальзак вынужден ликвидировать свое предприятие, оставшись в итоге должен 59 тыс. франков. Казалось бы, поучительный опыт должен был убедить Бальзака, что коммерция ему решительно противопоказана. Но, к сожалению, он еще не однажды будет пытать счастье именно в этой сфере деятельности, каждый раз лишь увеличивая свой долг, [473] который до конца жизни так и не удалось выплатить.

Значительную роль в становлении Бальзака-реалиста сыграли его статьи и очерки, опубликованные во второй половине 1820-х годов в парижской прессе. Знаменуя решительный поворот к современности, очерки представляют собой талантливые зарисовки типических характеров или жанровые сценки из жизни различных слоев французского общества. Многие из них послужат впоследствии основой для образов и ситуаций в произведениях «Человеческой комедии». Тогда же Бальзак работает над близкой к очерковому жанру «Физиологией брака» и романом «Шуаны», вскоре опубликовав их уже под собственным именем и позднее включив в свою эпопею.

В «Шуанах» (1829) речь идет о событиях последнего года XVIII в. Действие развертывается в Бретани, охваченной контрреволюционным мятежом, погасить который должен посланный сюда правительством Директории республиканский отряд, возглавляемый Гюло. Историческая основа романа лишь усиливает актуальность его звучания. Вскрывая обреченность попыток шуанов вопреки ходу истории восстановить трон и феодальные привилегии дворянства, Бальзак фактически выносит приговор современной ему монархии, сокрушенной Июльской революцией 1830 г. Симпатии автора безусловно на стороне республиканцев, о чем красноречиво свидетельствуют с любовью выписанные образы сурового солдата революции Гюло, беззаветно преданного Республике, жизнелюбивого и мужественного Мер-ля, «человека с широким кругозором» Жерара. С лагерем республиканцев связана и героиня романа Мари де Верней. Вместе с тем Бальзак далек от идеализации буржуазной Директории, сменившей якобинскую республику. Не случайно одна из самых отвратительных фигур в романе - шпион Корантен, прикомандированный к отряду Гюло шефом правительственной полиции Фуше. Неоднороден и лагерь контрреволюции в «Шуанах». Прежде всего это эгоистичные, алчные, злобные и жестокие дворяне и церковники, мстящие Республике не столько за казненного короля и попранную религию, сколько за отнятые у них богатства и привилегии. Но это и обездоленные нищие крестьяне, одураченные своими пасторами и господами.

Достойный ученик В. Скотта, автор «Шуанов» исторически достоверен как в выборе конфликта и образов, [474] так и в изображении места действия и деталей быта бретонцев. Созданию романа предшествовала большая работа Бальзака с историческими источниками, знакомство с топографией, природой Бретани, беседы с людьми, которые были так или иначе связаны с событиями 1799 г.

На фоне исторического конфликта развертывается любовная драма вождя шуанов молодого аристократа Монторана и Мари де Верней. Посланная в лагерь контрреволюции с тайной миссией обезглавить мятеж, Мари, влюбив в себя Монторана, сама безумно влюбляется в него. Ей внезапно открылись достоинства этого героя, щедро наделенного автором красотою, обаянием, высокой духовностью, бескорыстием и мужеством. Среди мятежных аристократов он - единственный, кто искренне верит в святость защищаемого дела и чистоту помыслов соратников. Поэтому так глубоко потрясение Монторана, утрачивающего иллюзии относительно людей своего класса, неожиданно представших перед ним в истинном свете. Роман завершается гибелью героя и преданной ему Мари де Верней.

Знаменуя наступление творческой зрелости Бальзака, вступившего на путь реализма, «Шуаны» еще пронизаны романтическими тенденциями, сказывающимися как в мелодраматической любовной коллизии, так и в отдельных образах, заставляющих вспоминать о «неистовой школе» и романтических злодеях из ранних произведений Бальзака (шуан «Крадись-по-земле», графиня дю Га).

Сопряжение реалистической основы с романтическими элементами характерно и для повести «Гобсек» (1830, первое заглавие - «Опасности беспутства») .Если «Шуаны» примечательны антифеодальной направленностью, то в «Гобсеке» критика нравов аристократии соединяется с началом антибуржуазным. Главный герой повести миллионер-ростовщик - один из властителей новой Франции. Личность сильная, исключительная, Гобсек внутренне противоречив. «В нем живут два существа: скряга и философ, подлое существо и возвышенное»,- говорит о нем адвокат Дервиль, от имени которого ведется повествование. Ростовщичество - сфера практической деятельности Гобсека. Отдавая деньги в долг под большие проценты, он фактически грабит своих «подопечных», пользуясь их крайней нуждой и полной зависимостью от него. Педантичный [475] и бездушный («человек-автомат», «человек-вексель»), Гобсек для Бальзака - живое воплощение той хищнической силы, которая настойчиво пробивается к власти. Пытливо всматриваясь в лик этой силы, писатель стремится проникнуть в истоки ее могущества и неколебимой уверенности в себе. Тут-то Гобсек и поворачивается к читателю второй своей стороною. Ростовщик-практик уступает место буржуа-философу, проницательному аналитику. Исследуя законы современного мира, Гобсек открывает, что главным двигателем, определяющим общественную жизнь в этом мире, являются деньги, золото, ибо «в золоте сосредоточены все силы человечества... что такое жизнь, как не машина, которую приводят в движение деньги?., золото - вот духовная сущность всего общества».

В основе своей реалистический образ Гобсека несет в себе и романтические приметы. Туманно прошлое Гобсека, «возможно, бывшего корсаром» и избороздившего всё моря и океаны, «торговавшего людьми и государственными тайнами». Неясно происхождение несметного богатства героя. Полна загадок его настоящая жизнь. Почти глобальны масштабы личности Гобсека. Исключителен в своей философичности его ум. Символична вся его фигура. «Этот старикашка,- говорит Дервиль,- вдруг вырос в моих глазах, стал фантастической фигурой, олицетворением золота». Однако романтическое начало не вступает в противоречие с реалистической сутью характера Гобсека, но лишь подчеркивает специфику бальзаковского реализма на раннем этапе его развития, когда типическое и исключительное являются в диалектическом единстве.

В 1830 г. вскоре после Июльской революции Э. Жирарден - в недалеком будущем известный журналист и издатель - предлагает Бальзаку написать серию «Писем о Париже», которые познакомили бы читателей провинции с политической жизнью столицы. «Письма» эти, как и последовавшие за ними очерки, опубликованные в парижской периодике, свидетельствуя о пробуждении общественной активности Бальзака, позволяют проследить формирование его политических взглядов.

Революцию 1830 г. писатель принял. Однако очень скоро он понял, что утвердившаяся в итоге ее Июльская монархия, являясь буржуазной, по своему существу не имеет ничего общего с возлагавшимися на нее надеждами. [476] Народ, свершив революцию, обманут. Его снова втаптывают в грязь новые хозяева жизни - финансовые тузы, посадившие на трон угодного им короля. В реакционности нового режима Бальзака убедило и жестокое подавление восстания рабочих Лиона в 1831 г. Окончательное суждение об Июльской монархии писатель выразил в одном из лучших очерков этого периода - «Две встречи в один год» (1831).

Примыкая к лагерю противников буржуазной Июльской монархии, наиболее сильную и решительную часть которого составляют республиканцы, Бальзак, однако, занимает пока в этом лагере крайне правую позицию, сблизившись с партией легитимистов. Проблема легитимизма Бальзака необычайно важна для понимания эволюции писателя.

«Я пишу при свете двух вечных истин: религии и монархии»,- заявляет он позже в Предисловии к «Человеческой комедии». Именно с монархией, но не Июльской, возглавляемой ставленником буржуазии Луи Филиппом, а законной, наследственной, Бальзак начиная с 1831 г. и связывает надежды на разрешение антагонистических противоречий и устранение социальных несправедливостей во Франции. Он предполагает, что законная монархия укротит хищнические инстинкты буржуазии, опираясь, как и в прошлом, на дворянство. Победоносную оппозицию Июльской монархии должен составить союз дворянства с народом. При этом главную роль Бальзак отводит дворянству, но силой, решающей исход борьбы, признает народ, поддержка или сопротивление которого определяли участь всех предшествующих политических режимов во Франции. К 1832 г. взгляды Бальзака сложились в определенную систему, суть которой декларирована в статьях «О современном правительстве» и «О положении партии роялистов». Уже в этих статьях и опубликованном вслед за ними романе «Сельский врач» (1833) выявились существенные отличия бальзаковского легитимизма от политических устремлений ортодоксальных легитимистов, не принявших эти произведения. Принципиально отлична прежде всего исходная позиция Бальзака, определяемая его подспудным демократизмом. Если партия легитимистов, отвергая Июльскую монархию, ратовала за восстановление привилегий дворянства, ущемленного в своих правах буржуазным правительством, то Бальзак более всего озабочен интересами нации в целом и нуждами народных масс, составляющих ее основу. Отсюда принципиальные различия в отношении к революции 1789 г. и ее итогам, которые правоверные легитимисты решительно отвергают, а Бальзак столь же решительно принимает: «Те акты и те идеи, которые Революция последовательно претворила в жизнь, неискоренимы; ее надо принимать как" свершившийся факт». Писатель убежден, что с учетом завоеваний революции, которая вывела Францию на более высокие экономические, социальные, политические рубежи, законная монархия и должна строить свою программу преобразования общества. Большая ответственность при этом возлагается на дворянство, явно идеализируемое Бальзаком. Однако идеализация потенциальных возможностей французской аристократии не исключает трезвой прозорливости в оценке писателем ее настоящего лица. Именно в этом несоответствии должного, идеального с подлинным, реальным - истоки горькой неудовлетворенности Бальзака и причины его суровой критики представителей дворянского класса. «...Его сатира никогда не была более острой, его ирония более горькой, чем тогда, когда он заставлял действовать (в „Человеческой комедии".- Е. П.) именно тех мужчин и женщин, которым он больше всего симпатизировал,- дворян»,- заметил Ф. Энгельс в письме к М. Гаркнес. В том же письме раскрыто и главное противоречие Бальзака-легитимиста, который вопреки своим первоначальным симпатиям и антипатиям будущее Франции связывает не с аристократией, а со своими «ярыми противниками, республиканцами», действительно бывшими в ту пору «представителями народных масс»*.

[* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 37. С. 37.]

Разлад Бальзака с легитимистами начинается почти сразу же после его официального заявления о принадлежности к их партии, а в 1834 г. он уже пишет: «Знаете ли вы, сколько надо иметь мужества, чтобы оставаться легитимистом? Эта партия отвратительна». Постепенное, с годами все более решительное преодоление легитимистских иллюзий и составляет суть эволюции Бальзака, который в «Политическом исповедании веры», опубликованном вскоре после революции 1848 г., заявит, что готов принять республику, если она не обманет надежд, возлагаемых на нее народом Франции. Важнейшую [478] роль в этой эволюции суждено сыграть суровым урокам истории и неустанному художественному исследованию жизни писателем.

В 1831 г. Бальзак публикует «Шагреневую кожу», которая, по его словам, «должна была сформулировать нынешний век, нашу жизнь, наш эгоизм». Философские формулы раскрываются в романе на примере судьбы главного героя Рафаэля де Валантена, поставленного перед дилеммой века: «желать» и «мочь». Зараженный болезнью времени, Рафаэль, поначалу избравший тернистый путь ученого-труженика, отказывается от него во имя блеска и наслаждений великосветской жизни. Потерпев полное фиаско в своих честолюбивых устремлениях, отвергнутый женщиной, которой был увлечен, лишенный элементарных средств к существованию, герой уже готов кончить жизнь самоубийством. Именно в это время случай сводит его с таинственным старцем, антикваром, вручающим Рафаэлю всесильный талисман - шагреневую кожу, для владельца которой «мочь» и «желать» соединены. Однако расплатой за все мгновенно исполняемые желания оказывается жизнь Рафаэля, убывающая вместе с неостановимо сокращающимся куском шагреневой кожи. Выйти из этого магического круга можно только одним путем - подавив в себе все желания. Так выявляются две системы, два типа бытия: жизнь, полная стремлений и страстей, убивающих своей чрезмерностью человека, и жизнь аскетическая, единственное удовлетворение которой в пассивном всезнании и потенциальном всемогуществе. Если в рассуждениях старика-антиквара содержится философское обоснование и приятие второго типа бытия, то апологией первого является страстный монолог куртизанки Акилины (в сцене оргии у Тайфера). Дав высказаться обеим сторонам, Бальзак в ходе романа раскрывает как силу, так и слабость их принципов, воплощенных в реальной жизни главного героя, сначала едва не сгубившего себя в потоке страстей, а затем медленно умирающего в лишенном всяких желаний и эмоций растительном существовании.

«Рафаэль мог все, но не совершил ничего». Причина тому - эгоизм героя. Пожелав иметь миллионы и получив их, Рафаэль, некогда одержимый великими замыслами и благородными устремлениями, мгновенно преображается: «глубоко эгоистическая мысль вошла в самое его существо и поглотила для него вселенную». [479]

С историей Рафаэля в творчестве Бальзака утверждается одна из его центральных тем - тема талантливого, но бедного молодого человека, утрачивающего иллюзии юности в столкновении с бездушным и эгоистичным буржуазно-дворянским обществом. Найдут в будущем свое продолжение и намеченные в «Шагреневой коже» многие другие темы: «наглого богатства, выросшего на преступлении» (история банкира Тайфера), «блеска и нищеты куртизанок» (судьба Акилины), продажной парижской журналистики (нравы Блонде и др.)- В романе очерчено множество типажей, которые позже будут разработаны писателем: нотариусы, разыскивающие богатых клиентов; бездушные, самовлюбленные, жестокие аристократки, властвующие в великосветских салонах; ученые, врачи, деревенские труженики, светские денди... Поистине Бальзак имел все основания назвать «Шагреневую кожу» «отправным началом своего дела» - будущей «Человеческой комедии».

В эпопею войдет и начатый этим романом цикл «философских этюдов», включивших в грандиозную реалистическую фреску элементы фантастики и символики. Уже в «Шагреневой коже» определяются характерные особенности бальзаковской фантастики, которой «автор гениально пользуется... обращая ее в средство чисто реалистического изображения переживаний, настроений и событий» (Гёте). Придавая особую занимательность повествованию (момент для Бальзака немаловажный) и одновременно поднимая его на высоту больших философских обобщений, фантастический образ шагреневой кожи не приходит в противоречие с реалистическим методом изображения действительности. Все события строго мотивированы в романе естественным стечением обстоятельств (только что пожелавший оргии Рафаэль, выйдя из лавки антиквара, неожиданно сталкивается с приятелями, увлекающими его на «роскошный пир» в дом Тайфера; на пиру герой случайно встречается с нотариусом, который уже две недели разыскивает наследника умершего миллионера, которым оказывается Рафаэль, и т. д.). Не противоречит фантастика и ярко выраженной актуальности романа, написанного по горячим следам Июльской революции и вводящего читателя в политическую и философскую атмосферу нового времени.

Сразу же по выходе в свет «Шагреневая кожа» завоевала широкую читательскую аудиторию. Роман, [480] написанный уже мастерской рукою, поражающий меткостью, живостью и лаконизмом характеристик, наполненный богатством красок и сияющий блеском остроумия, открывает Бальзаку двери в большую литературу Франции. «Годы ученья» и первых литературных опытов завершились полным триумфом. Окрыленный успехом Бальзак смело идет навстречу своему главному свершению - «Человеческой комедии», осваивая все новые и новые пласты жизни, пробуя силы в разных жанрах. Сразу же после «Шагреневой кожи» он создает повести о людях, одержимых искусством и наукой («Неведомый шедевр», «Поиски абсолюта», «Луи Ламбер»), продолжает начатый «Гобсеком» цикл «Сцен частной жизни» в новеллах «Красная гостиница» (о преступлении Тайфера, заложившем основы его богатства), «Полковник Шабер» (о трагической судьбе героя наполеоновской гвардии, ограбленного его женою и вышвырнутого из ее великосветского дома «как собака»), «Турский священник» (о честном, скромном сельском священнике Бирото, ставшем жертвой преследований иезуита-карьериста), «Покинутая женщина» (тонкий психологический этюд о преданной любви) и др. Публикует Бальзак и первые «Озорные рассказы», оживляющие традиции французского Ренессанса (Рабле). Наконец, тогда же в полемике с романтиками, начавшейся в 1830 г. в связи с премьерой «Эрнани» В. Гюго, он определяет основные принципы своей эстетики, формулируемые, в частности, героем «Неведомого шедевра», художником Френкофером, провозглашающим: «Задача искусства не в том, чтобы копировать природу, но чтобы ее выражать!» Искусство - это «концентрированная природа»,- уточняет Бальзак устами другого героя чуть позже.

Начало 1830-х годов ознаменовано не только интенсивной литературной деятельностью Бальзака. Успехи распахивают перед ним двери великосветских салонов, и это льстит самолюбию писателя. Укрепляются материальные дела, осуществляются давние мечты о собственном особняке, карете, портном. Бальзак живет широко и свободно. В числе его друзей и близких знакомых не только известные деятели искусства и науки, но и потомственные аристократы. Он получает много писем (в том числе и от женщин - особенно после публикации романа «Тридцатилетняя женщина»). Одному из них суждено сыграть особую роль в жизни Бальзака. То [481] было послание из далекой России от графини Э. Ганской - будущей жены писателя, переписка с которой составит пять (бесценных для науки) томов, вошедших в бальзаковедение под названием «Писем к Иностранке» (так подписывалась Ганская в первых своих корреспонденциях).

В 1833 г. выходит в свет роман «Евгения Гранде», определивший новую веху в творческом развитии Бальзака. Произведение это «не походит ни на что из созданного мною до сих пор»,- отмечает сам писатель.- «Здесь завершилось завоевание абсолютной правды в искусстве: здесь драма заключена в самых простых обстоятельствах частной жизни». Предметом изображения в новом романе является буржуазная повседневность в ее внешне ничем не примечательном течении. Место действия - типичный для французской провинции город Сомюр. Действующие лица - сомюрские обыватели, интересы которых ограничены узким кругом каждодневных забот, мелкими дрязгами, сплетнями да погоней за золотом. Культ чистогана здесь главенствующий. В нем - объяснение соперничества двух именитых семейств города - Крюшо и Грассенов, борющихся за руку героини романа Евгении, наследницы многомиллионного состояния «папаши Гранде». Серая в своем убогом однообразии жизнь становится фоном трагедии Евгении, трагедии нового типа - «буржуазной... без яда, без кинжала, без крови, но для действующих лиц более жестокой, чем все драмы, происходившие в знаменитом роде Атридов».

Главный герой, направляющий действие трагедии,- отец Евгении. Образ провинциального богача Феликса Гранде - характерное для Бальзака создание первой половины 1830-х годов. Нередко его сопоставляют с образом Гобсека. Именно это сопоставление и выявляет новые качества углубляющегося и обогащающегося реализма писателя. Подобно Гобсеку, Гранде - личность исключительная. Но исключительная на фоне обывателей Сомюра, по сравнению с которыми Гранде безусловно более умен, хитер, ловок, дипломатичен, а потому - неизменно удачлив. Однако его ум прагматичен, ограничен делячеством, лишен широты и глубины философского ума Гобсека. Не под силу ему и гобсековская проницательность суждений о мире, жизни и человеке. Заметно измельчал папаша Гранде и в главной страсти - накопительстве. Если у Гобсека культ золота [482] еще освящен философски осмысленным могуществом золота и оборотной своей стороной имел определенную общественную активность героя, то Гранде просто любит деньги ради денег. Конечная бессмысленность его накопительства очевидна.

Страсть к золоту подавляет и извращает в Феликсе Гранде естественные человеческие чувства. Весть о самоубийстве брата оставляет его абсолютно равнодушным. К судьбе осиротевшего племянника он не испытывает ни сострадания, ни родственного участия, быстро сплавляя лишнего нахлебника подальше в Индию. Жену и дочь скряга лишает самого необходимого, экономя даже на визитах врача. Своему обычному безразличию к умирающей жене Гранде изменяет лишь после того, как узнает, что ее смерть грозит возможностью раздела состояния, ибо не он, а Евгения является законной наследницей матери. Единственное живое существо, к которому он по-своему привязан,- дочь. Да и то главным образом потому, что видит в ней будущую хранительницу накопленных сокровищ. «Береги золото, береги! Ты дашь мне ответ на том свете»,- таковы последние слова отца, обращенные к дочери.

Страсть к накопительству не только нравственно оскопляет, дегуманизирует Феликса Гранде - она преступна по отношению к людям, зависящим от скупца. В ней объяснение забитости, обездоленности и безвременной кончины жены. В ней причины загубленной жизни Евгении, которой отец отказал в естественном и законном праве любить и быть любимой. В ней сокрыт и первый толчок к печальной эволюции Шарля Гранде, вступившего в дом дяди еще не испорченным юношей, а вернувшегося из навязанных ему странствий «черствым и алчным» дельцом, сколотившим изрядное состояние, но утратившим при этом лучшие черты своего «Я», некогда сблизившие его с Евгенией.

Губительное начало, заключенное в накопительской страсти,- главная причина все более критического и непримиримого отношения автора к герою-буржуа, утверждавшему с помощью золота свое господство в обществе. Если сложность натуры Гобсека в чем-то бесспорно импонировала Бальзаку, то папаша Гранде в своей внутренней однозначности, примитивности уже никаких симпатий в писателе не пробуждает.

Существенные изменения претерпевает и метод Бальзака, определяющий принципы раскрытия характера. [483] Реалистический образ Феликса Гранде лишен романтического начала, пробивавшегося в Гобсеке. В сомюрском буржуа нет ничего загадочного и уж тем более фантастического. Все в нем весьма прозаично и прояснено до конца. Выстраивая биографию Гранде, Бальзак в обширной экспозиции аналитически обнажает истоки, «корни» этого социально-исторического феномена, связанные с особенностями развития Франции в конце XVIII - начале XX в. Выясняется, что основы своего благосостояния сомюрский миллионер (в прошлом простой бочар) заложил в годы Великой французской революции, открывшей ему доступ к владению богатейшими земельными угодьями, экспроприированными республикой у духовенства и дворянства. В период Наполеона Гранде становится мэром города и использует этот пост, чтобы провести «превосходную железную дорогу» к своим владениям, повысив тем самым их в цене. Бывший бочар уже именуется господином Гранде, получает орден Почетного легиона. Не препятствуют росту его благосостояния и условия эпохи Реставрации - именно в эту пору он удваивает свое богатство. Сомюрский буржуа типичен для Франции тех времен. («В каждом департаменте есть свои Гранде»,- отмечено в авторском Послесловии к роману). Его судьба отражает биографию целого класса - буржуазии, выдвинувшейся в период революции 1789 г. и упрочившей свое экономическое господство в последующие периоды развития Франции. В обнаружении «корней» феномена Гранде и проявляется во всей своей зрелости историзм художественного мышления Бальзака, лежащий в основе все большего углубления его реализма.

Сомюрскому скряге-миллионеру противопоставлена его дочь, драматическая история которой определяет движение сюжета в романе. Именно Евгения с ее равнодушием к золоту, высокой духовностью и естественным стремлением к счастью отваживается вступить в конфликт с папашей Гранде. Истоки драматической коллизии - в зародившейся любви героини к ее юному кузену. Шарлю. Евгения, казавшаяся всему Сомюру такой же покорной и слабой, как ее мать, неожиданно обретает в себе недюжинные силы, чтобы бросить вызов деспоту-отцу. В борьбе за Шарля - любимого и любящего ее - она проявляет редкостную дерзость и упорство. Пораженный силой ее сопротивления Гранде, считающий брак Евгении с «нищим» Шарлем мезальянсом, вынужден [484] идти обходным путем, снарядив племянника в «поход» за золотом в далекую Индию. Однако и в разлуке Евгения сохраняет верность своему избраннику, не сдавая отцу ни одной из своих позиций. И если счастье ее так и не состоялось, то причина тому не всесилие Феликса Гранде, а сам Шарль, предавший юношескую любовь во имя денег и положения в свете. Так силы, враждебные Евгении, одержали в конечном итоге верх над бальзаковской героиней, лишив ее того, для чего она была предназначена самой природой.

Последний горький штрих: преданная Шарлем, утратившая вместе с любовью смысл жизни, внутренне опустошенная Евгения в конце романа по инерции продолжает существовать, словно бы выполняя завет отца: «Несмотря на восемьсот тысяч ливров дохода, она живет все так же, как жила раньше бедная Евгения Гранде, топит печь в своей комнате только по тем дням, когда отец позволял ей... Всегда одета, как одевалась ее мать. Сомюрский дом, без солнца, без тепла, постоянно окутанный тенью и исполненный меланхолии - отображение жизни ее. Она тщательно собирает доходы и, пожалуй, могла бы показаться скопидомкой, если бы не опровергала злословия благородным употреблением своего богатства... Величие ее души скрадывает мелочность, привитую ей воспитанием и навыками первой поры ее жизни. Такова история этой женщины - женщины не от мира среди мира, созданной для величия супруги и матери и не получившей ни мужа, ни детей, ни семьи».

Казалось бы, ничто в «Евгении Гранде» не предвещает глобальных масштабов «Человеческой комедии». Тем не менее сразу же после публикации романа у Бальзака (как о том свидетельствуют его близкие) возникает мысль об объединении всех его произведений в эпопею. Правда, пока еще он продолжает планировать как автономные издания «Этюдов нравов XIX века», (в октябре 1833 г. заключен договор о выпуске 24 томов) и «Философские этюды» (в июле 1834 г. писатель обязуется к концу года сдать в печать 5 томов). Но Бальзаку уже ясно; два главных русла его творческих начинаний должны слиться в единый поток: реалистическое изображение нравов требует философского осмысления, конечного обоснования единой «системой». Тогда же возникает мысль об «Аналитических этюдах», куда войдет «Физиология брака» (1829). Таким образом, согласно [485] плану 1834 г. будущая эпопея включает три больших раздела, подобных трем ярусам колоссальной пирамиды, возвышающимся один над другим.

Фундамент пирамиды - «Этюды нравов», в которых Бальзак намерен изобразить «все социальные явления, так что ни одна жизненная ситуация... ни один характер... ни один уклад жизни... ни один из слоев общества, ни одна французская провинция, ничто из того, что относится... к политике, правосудию, войне не будет позабыто». «Здесь,- подчеркивает Бальзак,- не найдут себе места вымышленные факты», ибо будет описано «лишь то, что происходит повсюду». Второй ярус - «Философские этюды», ибо «после следствий надо показать причины», после «обозрения общества» надо «вынести ему приговор». Наконец, третий - «Аналитические этюды», где «должны быть определены начала вещей». «Нравы,- заключает Бальзак,- это спектакль, причины - это кулисы и механизмы сцены. Начала - это автор ...по мере того как произведение достигает высот мысли, оно, словно спираль, сжимается и уплотняется. Если для „Этюдов нравов" потребуется двадцать четыре тома, то для „Философских этюдов" нужно будет всего пятнадцать томов, а для „Аналитических этюдов" - лишь девять».

Позже Бальзак попытается связать рождение замысла «Человеческой комедии» с достижениями современного ему естествознания, в частности с системой «единства организмов» Жоффруа де Сент-Илера, ибо именно знакомство с этими достижениями (как и с достижениями французской историографии 1820-1830-х гг.) способствовало становлению его собственной системы. Многоликий и многомерный мир «Человеческой комедии» и будет являть собою бальзаковскую систему «единства организмов», в котором все взаимосвязано и взаимообусловлено.

Произведения, подобного «Человеческой комедии», мировая литература еще не знала. Это понимает и сам Бальзак: «Запасшись основательным терпением и мужеством, я, быть может, доведу до конца книгу о Франции девятнадцатого века, книгу, на отсутствие которой мы все сетуем и какой, к сожалению, не оставили нам о своей цивилизации ни Рим, ни Афины, ни Тир, ни Мемфис, ни Персия, ни Индия».

Приступая к созданию гигантского полотна, Бальзак своим исходным принципом объявляет объективность: [486]«Самим историком должно было оказаться французское общество, мне оставалось только быть его секретарем» Однако творец «Человеческой комедии» - не беспристрастный копиист нравов. «Суть писателя,- подчеркивает он,- то, что его делает писателем и, не побоюсь... сказать, делает равным государственному деятелю, а быть может, и выше его,- это определенное мнение о человеческих делах, полная преданность принципам». Вот почему можно и должно говорить о строгой концептуальности великого создания Бальзака. Суть ее определяется уже к 1834 г., хотя и будет претерпевать изменения по мере эволюции мировоззрения и эстетических принципов художника.

Называя части своей эпопеи этюдами, Бальзак словно бы утверждает: его труд художника сродни труду ученого, тщательно исследующего живой организм современного общества - от его многослойной, находящейся в постоянном движении экономической структуры до высоких сфер интеллектуальной, политической и научной мысли. «Мне нужно было,- напишет он позднее,- изучить основы или одну общую основу... социальных явлений, уловить скрытый смысл огромного скопища типов, страстей и событий». Этот основной «социальный двигатель» Бальзак открывает в борьбе эгоистических страстей и материальных интересов, характеризующих общественную и частную жизни Франции первой половины XIX в. Социальным двигателем и определена - в интерпретации писателя - диалектика исторического процесса, отмеченного неизбежной сменою отжившей свой век феодальной формации формацией буржуазной.

В своей эпопее Бальзак стремится проследить, как этот основной процесс проявляется в различных сферах общественной и частной жизни, в судьбах людей, принадлежащих к различным социальным группам,- от потомственных аристократов до трудового люда города и деревни. «Бальзак... в „Человеческой комедии",- пишет Ф. Энгельс,- дает нам самую замечательную реалистическую историю французского „общества" ...описывая в виде хроники, почти год за годом с 1816 по 1848 г., усиливающееся проникновение поднимающейся буржуазии в дворянское общество... описывает, как последние остатки этого образцового, для него, общества либо постепенно уступали натиску вульгарного богача-выскочки, либо были им развращены... Вокруг [487] этой центральной картины Бальзак сосредоточивает всю историю французского общества, из которой я даже в смысле экономических деталей узнал больше... чем из книг всех специалистов - историков, экономистов, статистиков этого периода, вместе взятых...»* Подобное признание с особой убедительностью подтверждает: Бальзак имел все основания называть себя «доктором социальных наук».

[* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 37. С. 36.]

С самого начала Бальзак понимает: исключительный в своей грандиозности замысел потребует многих томов сочинений. Однако по мере воплощения планов в жизнь предполагаемый объем будет все более и более разрастаться. Уже в 1844 г., составляя каталог, включающий написанное и то, что предстоит написать, Бальзак, кроме 97 произведений, назовет еще 56. А после смерти писателя, изучая его архив, французский ученый Ш. де Ловенжуль опубликует названия еще 53 романов, к которым следовало бы прибавить более сотни набросков, существующих в виде заметок. «Подумать только, сколько в воображении Бальзака кишит названий, сколько персонажей, вырастающих, словно грибы, сколько сюжетов,- право, тут есть что-то от плодовитости, расточительности... самой природы»,- замечает французский бальзаковед М. Бардеш.

Автор «Человеческой комедии» действительно подобен демиургу, творящему свой собственный поэтический мир, соперничая с самой природой. И поскольку этот мир, подобно природе, обладает способностью (практически беспредельной) к саморазвитию, «Человеческая комедия» не была бы закончена, проживи Бальзак еще хоть целый век.

Исходя из принципиальной установки, согласно которой художник обязан сделать «из своей души зеркало, в котором вся вселенная должна отразиться», Бальзак творит мир «Человеческой комедии» по аналогии с миром действительным. «Мой труд,- напишет он в Предисловии к эпопее,- имеет свою географию, так же как и свою генеалогию, свои семьи, свои местности, обстановку, действующих лиц и факты, также он имеет свой гербовник, свое дворянство и буржуазию, своих ремесленников и крестьян, политиков и денди, свою армию - словом, весь мир». Этот мир живет самостоятельной [488] жизнью. И поскольку все в нем основано на закономерностях реальной действительности, в своей исторической достоверности он в конечном итоге превосходит саму эту действительность. Потому что закономерности, подчас с трудом различимые (из-за потока случайностей) в мире реальном, обретают в мире, сотворенном художником, более четкую и ясную форму, будучи воплощенными в типических характерах, действующих в типических обстоятельствах. Мир «Человеческой комедии» основывается на сложной системе взаимосвязей людей и событий, которую Бальзак постиг, изучая жизнь современной ему Франции. Вот почему до конца понять поэтический мир писателя можно только восприняв бальзаковскую эпопею во всем многомерном единстве, хотя каждый из ее фрагментов и являет собою художественно завершенное целое. Сам Бальзак настаивал на том, чтобы отдельные его произведения воспринимались в общем контексте «Человеческой комедии».

Реализация невиданного дотоле замысла потребовала огромного количества персонажей. Их в «Человеческой комедии» более двух тысяч. И мы знаем о каждом из них все необходимое: их происхождение, родителей (а порою даже и дальних предков), родственников, друзей и врагов, прежние и настоящие доходы и занятия, точные адреса, обстановку квартир, содержимое гардеробов и даже имена портных, у которых сшиты костюмы. История бальзаковских героев, как правило, не кончается в финале того или иного произведения. Переходя в другие романы, повести, новеллы, они продолжают жить, испытывая взлеты или падения, надежды или разочарования, радости или мучения, так как живо общество, органическими частицами которого они являются. Взаимосвязь этих «возвращающихся» героев и скрепляет фрагменты грандиозной фрески, порождая многосложное единство «Человеческой комедии».

В процессе работы над эпопеей кристаллизуется бальзаковская концепция типического, являющаяся основополагающей для всей эстетики реалистического искусства. «Тип,- утверждает Бальзак,- персонаж, обобщающий в себе характерные черты всех тех, которые с ним более или менее сходны, образец рода». При этом тип как явление искусства - существенно отличен от явлений самой жизни, от своих прототипов. «Между [489] этим типом и многими лицами данной эпохи» можно найти точки соприкосновения, но, предупреждает Бальзак, если бы герой «оказался одним из этих лиц, это было бы обвинительным приговором автору, ибо его персонаж не стал бы уже открытием».

Важно подчеркнуть, что типическое в концепции Бальзака отнюдь не противостоит исключительному, если в этом исключительном находят концентрированное выражение закономерности самой жизни. Более того, подобно стендалевским, почти все главные герои «Человеческой комедии» - личности в той или иной мере исключительные. И все они неповторимы в конкретности н живости своего характера - в том, что Бальзак называет индивидуальностью. Таким образом, типическое и индивидуальное в персонажах «Человеческой комедии» диалектически взаимосвязаны, отражая двуединый для художника творческий процесс - обобщение и конкретизацию. Категория типического распространяется у Бальзака и на обстоятельства, в которых действуют герои, и на события, определяющие движение сюжета в романах. («Не только люди, но и главнейшие события отливаются в типические образы».)

Выполняя свое намерение изобразить в эпопее «две или три тысячи типичных людей определенной эпохи», Бальзак осуществил реформу литературного стиля. Созданный им принципиально новый стиль отличен от просветительского и романтического. Главная суть его реформы - в использовании всех богатств общенационального языка. Многими из современников (в частности, таким серьезным критиком, как Сент-Бёв, а позже - Э. Фаге, Брюнетьером и даже Флобером) эта суть была либо не понята, либо не принята. Ссылаясь на многословие, шероховатость, «вульгарную патетику» Бальзака, они упрекали его за «дурной стиль», в котором будто бы сказалось его «страшное бессилие» как художника. Однако уже в ту пору раздавались голоса и в защиту языкового новаторства Бальзака. Т. Готье, например, писал: «Бальзак был вынужден выковывать для своих нужд особый язык, в который вошли все виды технологии, все виды арго, науки, искусства, закулисной жизни. Вот почему поверхностные критики заговорили о том, что Бальзак не умеет писать, тогда как у него... свой стиль, превосходный, фатально и математически соответствующий его идее». Принцип еще небывалого в литературе «многоголосья», отмеченного Готье, и составляет [490] главную примету бальзаковского стиля, явившегося подлинным открытием для всей последующей литературы. Об органической связи этого стиля с самим методом работы художника над «Человеческой комедией» великолепно сказал Золя, считавший, что этот стиль всегда оставался «собственным стилем» Бальзака: «Строитель употребил в дело все материалы, какие только попались ему под руку: гипс и цемент, камень и мрамор, даже песок и грязь из придорожных канав. И своими грубыми руками... „смешивая грандиозное и пошлое", оставляя „зияющие бреши", он „воздвигал эту башню с таким глубоким чувством великого и вечного, что остов ее, кажется, сохранится навсегда"».

В 1834 г. в момент оформления общего плана бальзаковской эпопеи, она еще не названа «Человеческой комедией». Название это родится позже (по аналогии с «Божественной комедией» Данте), отразив главный критический пафос произведения. Если истоки буржуазной Франции связаны с величественными и трагическими событиями революции 1789 г., то Июльская монархия являет собою, в восприятии Бальзака, жалкую и одновременно жестокую карикатуру на идеалы вождей этой революции. Трагедия XVIII столетия сменилась комедией середины XIX, комедией, которую разыгрывают - иногда даже неведомо для себя (отсюда характерное заглавие одного из произведений «Человеческой комедии»: «Комедианты неведомо для себя») - реальные наследники великих революционеров. Назвав свою эпопею «Человеческой комедией», Бальзак, по существу, выносил приговор всему буржуазно-дворянскому обществу своего времени. Отразился в этом названии и внутренний драматизм эпопеи, первая часть которой «Этюды нравов» не случайно поделена на «сцены», как принято в драме. Подобно драматургическому произведению, «Человеческая комедия» насыщена конфликтными ситуациями, диктующими необходимость активного действия, яростного противоборства антагонистических интересов и страстей, разрешающегося чаще всего для героя трагически, иногда - комически, реже - мелодраматически.

Бальзак спешит воплотить в жизнь свой грандиозный и смелый замысел, все более разрастающийся, углубляющийся в процессе творческого труда. Уже в 1834 г. он понимает: предстоит создание не только огромного количества новых произведений, но и существенная [491] переработка старых, которые необходимо будет при включении в «Человеческую комедию» строго соотнести с ее общим замыслом и внутренней структурой. «У меня только работа, работа всепоглощающая, сжигающая все силы» - вот постоянный мотив его писем. «Работать... это значит вставать каждый день в полночь, писать до восьми часов утра, в четверть часа позавтракать, вновь работать до пяти, пообедать, лечь спать и завтра начать все сначала». Напряжение усиливается постоянными преследованиями кредиторов, с которыми, несмотря на свой титанический, каторжный труд, не успевает расплачиваться Бальзак. Больно ранит писателя и отношение к нему официальной буржуазной прессы, встречавшей в штыки (особенно после «Утраченных иллюзий», где изображен продажный мир журналистики) почти каждое новое произведение Бальзака: «Я создавал мое творение среди криков ненависти и издевательств».

Первое произведение, созданное Бальзаком в соответствии с общим планом его эпопеи,- «Отец Горио» (1834), поэтика которого уже существенно отличается от недавно вышедшей «Евгении Гранде».

«Сюжет „Отца Горио" - славный человек - семейный пансион - 600 франков ренты,- лишивший себя всего ради дочерей, из которых каждая имеет по 50 000 франков ренты, умирающий как собака»,- гласит запись в бальзаковском альбоме, сделанная еще до возникновения замысла «Человеческой комедии» (вероятно, в 1832 г.). Как видим, в первоначальном наброске предполагалось повествование об одном герое. Однако приступив к созданию романа в конце 1834 г., Бальзак «обрамляет» историю Горио множеством Дополнительных сюжетных линий, естественно возникающих в процессе реализации задуманного. Среди них первой появляется сюжетная линия Эжена Растиньяка, парижского студента, сведенного с Горио пребыванием в пансионе мадам Воке. Именно в восприятии Эжена и представлена трагедия отца Горио, который сам не в состоянии до конца осмыслить все происходящее с ним. «Без пытливых наблюдений Растиньяка,- пишет автор,- и без его способности проникать в парижские салоны повесть утратила бы те верные тона, которыми она обязана, конечно, Растиньяку,- его прозорливому уму и его стремлению разгадать тайны одной ужасающей судьбы, как ни старались их скрыть и сами виновники [492] ее и ее жертва». Однако ролью свидетеля-аналитика функции Растиньяка не ограничиваются. Тема судеб молодого поколения дворянства, вошедшая вместе с ним в роман, оказывается настолько важной, что герой этот становится не менее значительной фигурой, чем сам Горио.

Если с Горио изначально связаны истории жизни его дочерей - Анастази, ставшей женою дворянина де Ресто, и Дельфины, вышедшей замуж за банкира Нюсинжена, то с Растиньяком входят в роман новые сюжетные линии: виконтессы де Босеан (открывающей перед юным провинциалом двери аристократического предместья Парижа и жестокость законов, по которым оно живет), «Наполеона каторги» Вотрена (по-своему продолжающего «обучение» Растиньяка, искушая его перспективой быстрого обогащения путем преступления, совершенного чужой рукою), студента-медика Бьяншона (отвергающего философию имморализма), наконец, Викторины Тайфер (которая принесла бы Растиньяку миллионное приданое, если бы после насильственной смерти ее брата стала единственной наследницей банкира Тайфера). Так образуется целая система персонажей, прямо или опосредованно связанных с Горио как неким центром этой системы, включающей в себя и хозяйку пансиона Воке вместе со всеми ее пансионерами, и представителей высшего света, посещающих салон виконтессы де Босеан.

В отличие от всех предшествовавших произведений, где второстепенные персонажи охарактеризованы Бальзаком весьма поверхностно, в «Отце Горио» каждый из героев имеет свою историю, полнота или краткость которой зависят от роли, отведенной ему в сюжете романа. И если жизненный путь Горио находит здесь трагическое завершение, то истории всех остальных персонажей остаются принципиально незавершенными, так как автор уже предполагает «возвращение» этих персонажей в другие произведения «Человеческой комедии». Принцип «возвращения» персонажей - не только ключ, открывающий выход в будущий мир бальзаковской эпопеи. Он позволяет автору вписать в начинающую свою литературную жизнь «Человеческую комедию» произведения, ранее уже опубликованные, в частности «Гобсека», где была рассказана история Анастази Ресто, «Покинутую женщину» с ее героиней де Босеан, оставившей высший свет и заточившей себя в родовом [493] имении, «Красную гостиницу», повествовавшую об убийстве, некогда совершенном во имя денег Тайфером, наконец, «Шагреневую кожу», на страницах которой впервые мелькнуло имя не только Тайфера, но и Растиньяка.

Трагедия отца Горио представлена в романе как частное проявление'" общих законов, определяющих жизнь послереволюционной Франции, как одно из ярчайших проявлений драматизма буржуазной повседневности. История Горио при всем своем душераздирающем трагизме лишена черт исключительности, характерной для «неистовой литературы» 1830-х годов. Боготворимые стариком дочери, которые, получив все, что он мог им отдать, и вконец истерзав отца своими заботами и бедами, не только бросили его умирать одного в жалкой конуре пансиона Воке, но даже не приехали на похороны,- не изверги или чудовища. Они - люди, в общем-то обыкновенные, ничем особенным не примечательные и, по существу, ни в чем не нарушающие неписаных законов этики, утвердившихся в их среде. Так же обыкновенен для своей среды и сам Горио. Необыкновенно лишь его гипертрофированное чувство отцовства. В прошлом рабочий-вермишельщик, сколотивший изрядное состояние на ловких спекуляциях мукой, он все нажитое положил к ногам дочерей, выдав замуж одну - за графа, другую - за банкира. С детства потворствуя всем их желаниям и капризам, Горио и позже позволял им безжалостно эксплуатировать свое отцовское чувство. Развращенные вседозволенностью, эгоистичные Анастази и Дельфина так и не научились быть благодарными. Горио оставался для них лишь источником денег, а когда его запасы иссякли, отец утратил для них всякий интерес. Уже на смертном ложе старик наконец прозревает: «За деньги купишь все, даже дочерей. О мои деньги, где они? Если бы я оставлял в наследство сокровища, дочери ходили бы за мной, лечили бы меня...» В сетованиях Горио и обнажается основа всех связей - даже самых близких, кровных - в обществе, где властвует безмерный эгоизм и бездушный расчет.

Развертывающаяся на глазах Растиньяка трагическая история Горио становится едва ли не самым горьким уроком для молодого человека, пытающегося понять мир. В романе 1834 г. изображен первый этап в «воспитании чувств» Растиньяка, его «годы ученья». [494]

Представитель обедневшего дворянского рода, студент юридического факультета, приехавший из провинции в столицу, чтобы сделать карьеру, он живет в том же убогом пансионе, что и Горио. Но благодаря старинным родственным связям ему открыт доступ в высшие сферы буржуазно-дворянского Парижа, куда самому Горио путь закрыт навсегда. Растиньяком и соединены в романе два контрастных социальных мира послереволюционной Франции: Сен-Жерменское аристократическое предместье и дом Воке, под кровом которого нашел себе приют отверженный и полунищий люд столицы.

Возвращаясь к теме, впервые поставленной в «Шагреневой коже» в связи с Рафаэлем де Валантеном, Бальзак на этот раз более глубоко и всесторонне раскрывает эволюцию молодого человека, вступающего в мир с самыми благими намерениями, но постепенно утрачивающего их вместе с юношескими иллюзиями, которые разбивает жестокий опыт реальной жизни.

Не последняя роль в «воспитаний чувств» Растиньяка отведена в романе своеобразным «учителям» Эжена - виконтессе де Босеан и беглому каторжнику Вотрену, во всем контрастным друг другу. «Вы хотите создать себе положение, я помогу вам,- говорит герою де Босеан, констатируя с гневом и горечью неписаные законы преуспеяния в высшем свете.- Исследуйте всю глубину испорченности женщин, измерьте степень жалкого тщеславия мужчин ...чем хладнокровнее вы будете рассчитывать, тем дальше вы пойдете. Наносите удары беспощадно, и перед вами будут трепетать. Смотрите на мужчин и женщин, как на почтовых лошадей, гоните не жалея, пусть мрут на каждой станции,- и вы достигнете предела в осуществлении своих желаний». «Принципов нет, а есть события,- поучает Растиньяка Вотрен, желая обратить его в свою веру,- законов нет - есть обстоятельства; человек высокого полета сам применяется к событиям и обстоятельствам, чтобы руководить ими». Юноша уже начинает понимать жестокую правоту слов как виконтессы де Босеан, ставшей жертвой законов высшего света, так и имморалиста Вотрена, подобно «пушечному ядру» пробивающего себе дорогу в обществе. «Свет» - это «океан грязи, куда человек сразу уходит по шею, едва опустит в него кончик ноги»,- заключает герой.

Характерно, что в «Отце Горио» Растиньяк еще противостоит этому «океану грязи», о чем красноречиво [495] свидетельствует решение им нравственной проблемы, возникшей в связи с матримониальными планами Вотрена. Пусть не без колебаний, но Эжен все-таки отказывается принять преступное предложение «Наполеона каторги», обещающее выгодный брак с Викториной Тайфер. Философия имморализма в «Отце Горио» - не философия Растиньяка. Бальзаковский герой еще сохраняет живую душу и способность к искреннему состраданию. Поэтому он пока неизменно оказывается на стороне жертв буржуазно-дворянского общества: виконтессы де Босеан, оставленной ее возлюбленным ради заключения выгодной брачной сделки, и особенно - отца Горио. За безнадежно больным стариком он вместе с Бьяншоном бескорыстно ухаживает, а потом хоронит его на свои последние жалкие гроши.

Вместе с тем в романе 1834 г. есть и свидетельства того, что Эжен уже готов вступить на путь компромисса с высшим светом. Особенно симптоматична в этом отношении порожденная расчетом связь героя с Дельфиной Нюсинжен, открывающая ему путь к будущим миллионам и политической карьере: То, что герой намерен пройти этот путь до победного конца, подсказывает финальный эпизод романа, где Растиньяк как бы прощается с благородными мечтами и иллюзиями своей юности. Стоя почти рядом со свежей могилой Горио и глядя на простершийся перед ним Париж, Растиньяк бросает: «А теперь - кто победит: я или ты!» И отправляется в богатые кварталы Парижа, чтобы завоевывать себе место под солнцем.

Из последующих произведений «Человеческой комедии» («Утраченные иллюзии», «Банкирский дом Нюсинжена», «Блеск и нищета куртизанок», «Комедианты неведомо для себя», «Депутат от Арси» и др.) читатель узнает, что Растиньяк в конце концов добьется многого: станет миллионером, женится на дочери своей любовницы, приобщится на правах родственника к бесчестным доходам Нюсинжена, получит титул пэра Франции и войдет как министр в буржуазное правительство Июльской монархии. Однако все это будет добыто героем не только ценою утраченных иллюзий юности, но и безвозвратной потерей лучших качеств его личности, некогда по-своему обаятельной и благородной. С эволюцией Растиньяка и связывает Бальзак важнейшую для всей «Человеческой комедии» тему нравственной капитуляции французского дворянства, поправшего исконные [496] рыцарские принципы и в конце концов слившегося с ненавистной писателю буржуазией. Поэтому можно заключить, что исследование закономерностей эволюции Растиньяка приводит Бальзака как художника к утрате его собственных - легитимистских - иллюзий относительно потомственной аристократии, в которой он хотел бы видеть надежную опору идеальной монархии.

«Жизнь в Париже - непрерывная битва»,- заключает автор «Отца Горио». Поставив целью изобразить эту «битву», Бальзак оказался перед проблемой преобразования поэтики традиционного романа, основывавшегося, как правило, на принципах хроникальной линейной композиции. В «Отце Горио» предложен новый тип романного действия с ярко выраженным драматургическим началом. Следует подчеркнуть, что эта структурная особенность, проявившаяся позже во многих других произведениях писателя, станет важнейшей приметой нового типа романа, который ввел в литературу Бальзак.

Открывает повествование в «Отце Горио» обширная экспозиция, характерная для Бальзака-романиста. В ней подробно описано главное место действия - пансион Воке, его расположение, внутреннее устройство, обстановка комнат, где обычно встречаются пансионеры. Здесь же достаточно полно охарактеризованы хозяйка дома, ее прислуга, живущие в пансионе «нахлебники» и столующиеся в нем «приходящие». Действие пока течет медленно, бессобытийно. Каждый погружен в свои заботы, почти не обращая внимания на случайных соседей по дому. Однако по мере прояснения характеров и судеб разрозненные линии романа сближаются, образуя в конце концов единое действие, в орбиту которого естественно включаются и идущие извне сюжетные линии виконтессы де Босеан, Анастази Ресто, Дельфины Нюсинжен. После развернутой экспозиции, предварящей и всесторонне мотивирующей сюжетное действие, события набирают стремительный темп: коллизия преобразуется в конфликт, конфликт до предела обнажает непримиримые противоречия, катастрофа становится неизбежной. Она наступает почти одновременно для всех действующих лиц. Разоблачен и схвачен полицией Вотрен, только что с помощью наемного убийцы «устроивший» судьбу Викторины Тайфер. Навсегда покидает высший свет виконтесса де Босеан, окончательно убедившаяся в предательстве своего [497] возлюбленного. Разорена и брошена великосветским «пиратом» Максимом де Трай Анастази Ресто, представшая перед судом разгневанного мужа. Умирает покинутый дочерьми отец Горио. Пустеет пансион г-жи Воке, лишившейся сразу почти всех своих постояльцев. Завершает роман финальная реплика Растиньяка, словно бы обещающая продолжение начатой писателем «Человеческой комедии».

В феврале 1835 г. «Отец Горио», печатавшийся в журнале «Ревю де Пари», был опубликован полностью. Успех превзошел все ожидания. «„Отец Горио" производит фурор,- сообщает Бальзак Э. Ганской.- Еще ни одно из моих произведений так не расхватывалось». Вслед за журнальной публикацией появляются два отдельных издания романа. В том же году «Отец Горио» инсценируется для постановки в парижских театрах. Однако несмотря на успех у читателей, серьезная критика обходит роман молчанием. Зато бульварная печать публикует издевательские, развязные статьи об авторе «Отца Горио». Однако Бальзак не думает отступать. Работа над «Человеческой комедией» продолжается. В 1836 г. появляются новеллы «Обедня безбожника», «Дело об опеке», «Фачино Кане», роман «Лилия в долине», повесть «Старая дева», готовятся к печати романы «Музей древностей», «Чиновники», «История величия и падения Цезаря Биротто», повесть «Банкирский дом Нюсинжена», наконец, очередное продолжение серии «Озорных рассказов», которые должны, по замыслу писателя, обрамлять величественное здание «Человеческой комедии».

Тогда же Бальзак начинает работать над одним из самых значительных своих произведений - романом «Утраченные иллюзии», связанным по принципу контраста с «Отцом Горио». Главный герой этого романа поэт Люсьен Шардон, земляк Растиньяка, тоже устремляется из провинции в Париж с надеждой сделать карьеру. Однако несмотря на красоту, молодость и талант, честолюбец терпит поражение. Обессиленный борьбой с высшим светом, Люсьен гибнет, кончая жизнь самоубийством (о чем читатель узнает из тогда же задуманного романа «Блеск и нищета куртизанок»). В контрасте судеб Растиньяка и Шардона и выявляется один из главных законов буржуазно-дворянского общества - закон жестокой конкуренции, обрекающей на гибель более слабого. [49»]

По мере работы над «Утраченными иллюзиями» замысел романа все более расширяется. В 1836 г, писатель предполагал лишь «сопоставить нравы провинции я Парижа», вскрыв «иллюзорность представлений провинциалов» о столице. Но уже в 1837 г., когда автор сдавал в печать написанное, ему было ясно: публикуемый роман - лишь первая часть широкого полотна, посвященного важнейшим проблемам современности. В предисловии к роману Бальзак тогда же пишет: «Изучая отношения между провинцией и Парижем, гибельную, притягательную силу столицы, автор увидел молодого человека XIX столетия в новом свете: он стал размышлять о глубокой язве эпохи, о журналистике, которая пожирает столько жизней, столько прекрасных идей». Так определяется тема второй части («Провинциальная знаменитость в Париже», 1839) и цель ее: «объяснить судьбу множества молодых писателей, столь много обещавших и так плохо кончивших». Третья часть («Страдания изобретателя», 1843), снова переносящая действие в провинцию, посвящена другу Люсьена, женившемуся на его сестре, Давиду Сешару. Расширяя и углубляя тему утраченных иллюзий, Бальзак показывает драму талантливого изобретателя, своими открытиями способствующего буржуазному прогрессу, но им же и раздавленного под прессом беспощадного закона конкуренции.

С эволюцией замысла эволюционирует и творческая манера Бальзака. Первая часть романа с ее эпически размеренным ритмом повествования, сравнительно узким кругом действующих лиц генетически связана с бальзаковскими произведениями начала 30-х годов (в частности, «Евгенией Гранде»). Вторая же часть обилием персонажей, представляющих различные социальные и интеллектуальные сферы Парижа, исчерпывающим лаконизмом характеристик, стремительностью и драматизмом развертывающихся событий примечательна для творчества Бальзака конца 30-х годов. Третья часть общим стилем и специфической интригой, определяющей сюжет «Страданий изобретателя», органически вписывается в контекст творчества Бальзака первой половины 40-х годов.

Люсьен - главный герой всех трех частей. С ним связана и обозначенная в названии романа центральная тема утраченных иллюзий, и важнейшая из проблем - проблема «несостоявшегося гения», сопряженная с одной [499] из «самых роковых иллюзий... эпохи» -- «ложными представлениями, которые создаются в семье относительно детей, обладающих некоторыми чертами гения, но не имеющих воли, чтобы придать содержание этому гению, ни нравственных принципов, чтобы обуздать его порывы». В последних словах Бальзака, по существу, уже предложена формула характера главного героя романа, во многом объясняющая причины его драматической судьбы. Талантливый поэт Люсьен Шардон - не только надежда и гордость, но и баловень своих близких - людей скромных и благородных, живущих на деньги, заработанные нелегким трудом. Исключительность положения героя в семье питает изначально присущий ему эгоизм, оказывающийся благодатной почвой для зерен философии имморализма, брошенных в душу Люсьена его наставниками - сначала меценатствующей аристократкой Ангулема мадам де Баржетон, а затем беглым каторжником Вотреном. Де Баржетон настаивает на праве гения приносить в жертву своему таланту все и всех вокруг. И Люсьен во имя самоутверждения забывает мать, сестру и названого брата Давида, отрекается от плебейской фамилии отца, мстит г-же де Баржетон, покинувшей его, предает верного друга, наконец, становится причиной непоправимых бед Давида, попавшего в тюрьму из-за векселей, подделанных Люсьеном.

Именно отсутствие твердых нравственных принципов, оборачивающееся имморализмом, становится одной из важнейших причин краха Люсьена как поэта. Вторая причина - неспособность героя к упорному самоотверженному труду. Позднее в романе «Кузина Бетта», обобщая и свой собственный опыт, Бальзак напишет: «Творческий труд - это изнурительная борьба, которой пугаются и которой отдаются со страхом и любовью прекрасные и могучие натуры, рискуя надорвать свои силы». К таким могучим и прекрасным натурам в «Утраченных иллюзиях» наряду с Давидом Сешаром - относятся члены «Содружества», с которыми в начале своей парижской «одиссеи» сближается Люсьен. Но именно это сближение убеждает героя в том, что их судьба - не его судьба, ибо подвижнический труд, не сулящий быстрой карьеры, не для Люсьена. Потому-то он и предпочитает «великому писателю» Даниэлю д'Артезу несостоявшегося писателя Этьена Лусто, вводящего его в мир беспринципной и бойкой [500] парижской журналистики, культивирующей профессию «наемного убийцы идей и репутаций». Этой профессией, поначалу приносящей Люсьену (благодаря его бесспорному таланту) известность наряду с возможностью легкого безбедного существования, и овладевает бальзаковский герой. Уход в журналистику, подобно язве, исподволь разрушающей талант поэта,- начало духовного конца Люсьена. Конкуренция же/превращающая журналистов в «свору собак, которые грызутся из-за кости» («то же рычание, та же хватка, те же свойства»), предопределяет материальное поражение героя, «отлученного от журналистики» по негласному соглашению его завистников - собратьев по перу. Важно подчеркнуть: судьба Люсьена при всем индивидуальном своеобразии и исключительности ее перипетий типична для мира парижской прессы. Об этом свидетельствуют истории не только безвольного и безалаберного Этьена Лусто, но и «блистательного наемника пера» Эмиля Блонде (умеющего «выбирать покровителей и убеждения»), и талантливого прозаика Рауля Натана («честолюбца в литературе и политике», «энергия которого не уступала его желаниям»), и Клода Виньона, и Фелисьена Верну, рано или поздно приходящих к разорению и бесславию. Благополучна в этом мире лишь судьба торговцев от литературы, подобных Фино и Дориа, владельцев газет и издательств. «Наглые посредственности», воплощающие в себе «жестокие свойства эксплуататора», они-то и определяют судьбы подвластных их воле писателей и журналистов. Но «посвященный в предательство и вероломство, царящие среди журналистов», Люсьен еще «не подозревал о вероломстве высшего света, и, несмотря на всю проницательность героя, ему предстояло получить суровый урок» и здесь. Этим «уроком» становится разыгранная при королевском дворе оскорбительная история с мистическим указом об утверждении прав Люсьена на родовую аристократическую фамилию его матери. Указ, в который отчаявшийся .герой уже поверил как в свое спасение, на деле оказался одной из тех изуверских «шуток, которые так мастерски изобретала» для своих врагов мстительная маркиза д'Эспар.

Раскрытые в романе жестокость, вероломство, лицемерие, алчность высшего света Парижа, так же как скудоумие, невежество, убожество духа, мелкое интриганство, политическая косность провинциальной [501] аристократии, с достаточной очевидностью свидетельствуют, что легитимистские иллюзии самого Бальзама, не выдерживая испытания суровой правдой действительности, развеиваются в прах.

Столичному и провинциальному дворянству, миру журналистов и буржуазных дельцов всех мастей в «Утраченных иллюзиях» Противостоит (наряду с Давидом Сешором) Содружество, возглавляемое человеком глубокого ума, редкостной одаренности и великодушия Даниелем д'Артезом. Среди членов этого кружка - увлеченный естественными науками Орас Бьяншон, «в будущем одно из светил парижской Медицинской школы» (герой был уже знаком читателям по «Отцу Горио», «Делу об опеке» и «Обедне безбожника»), Жозеф Бридо - «один из лучших живописцев молодой школы», Фюльжанс Ридаль - «великий философ обыденной жизни», талантливый драматург-комедиограф, Леон Жиро - «смелый теоретик», в будущем «глава этико-политической школы». Они шли различными путями, принадлежали к различным социальным группам, исповедовали различные политические убеждения, придерживались различных философских взглядов. Но всех их объединяла преданность Франции, ненависть к ее -явным и скрытым врагам, отвращение к моральной нечистоплотности, трусости, эгоизму, стяжательству. Объединял их и культ упорного творческого труда, самоотверженного служения избранному делу. С Содружеством (сконструированным писателем согласно его утопической схеме) и связывает Бальзак веру в потенциальные силы нации, надежду на ее будущее.

Единственным человеком в кружке, кто, не удовлетворяясь лишь моральным осуждением настоящего, пытается практическим действием способствовать претворению в жизнь своих идеалов, является Мишель Кретьен, «республиканец большого размаха», «политический деятель, по силе равный Сен-Жюсту и Дантону». Словно бы подтверждая опасения журналиста Верну, однажды заметившего, что настанет час, когда теории, столь горячо обсуждающиеся в кружке д'Артеза, «превратятся в ружейные залпы или гильотины», Кретьен с оружием в руках выйдет на баррикады Июньского республиканского восстания 1832 г. и погибнет там: «Великий государственный человек, который мог бы преобразить облик общества, пал у стен монастыря Сев-Мерри, как простой солдат. Пуля какого-то лавочника [502] сразила одно из благороднейших созданий, когда-либо существовавших на французской земле» (подробнее о его гибели расскажет повесть «Тайны княгини де Кадиньян»).

С большой теплотой изображает Бальзак в «Человеческой комедии» и тех, чьими судьбами озабочены герои, подобные Кретьену,- простых тружеников, бедняков, свободных от пороков буржуазно-дворянского общества. Еще в «Деле об опеке» писатель заметил: «Когда я захотел пожать руку Добродетели, я нашел ее на чердаке, где она терпела голод и холод». «Идеалом добродетели» и является один из самых скромных, на первый взгляд ничем особенно не примечательных героев «Человеческой комедии» водонос Буржа, о котором как о своем спасителе рассказывает Бьяншону его учитель Деплен («Обедня безбожника»). Под стать Буржа и предстающая как высшее мерило человеческой порядочности чета городских пролетариев в «Фачино Кане», и бескорыстно преданные Давиду Сешару рабочие его маленькой типографии Марион и Кольб в «Утраченных иллюзиях», и многие другие бедняки труженики - герои «Человеческой комедии».

«Утраченные иллюзии» открывают последний период в творчестве Бальзака, охватывающий конец 30-х и 40-е годы. Реализм писателя достигает высшей зрелости, проявляющейся и в глубине анализа социальных отношений, и в широком охвате жизненных явлений, четко организованных единой системой, и в мастерском построении сюжетов, и в художественном совершенстве создаваемых образов. В последнее десятилетие своей жизни Бальзак работает особенно много и напряженно (часто сразу над несколькими произведениями), торопясь осуществить заветный замысел. Так, едва закончив «Утраченные иллюзии», он спешит и с завершением другого романа, первая часть которого была опубликована еще в 1838 г. «Блеск и нищета куртизанок» становится огромной «фреской», представляющей в социальном разрезе весь Париж от высшей аристократии и денежных тузов до куртизанок, воров и убийц. Один из главных героев романа - каторжник Вотрен, вошедший в эпопею Бальзака начиная с «Отца Горио». Личность сильная, яркая, демоническая, Вотрен воплощает в «Человеческой комедии» бунт отверженных против власть имущих. Но это бунт весьма специфический, основанный на хищнических началах и потому [503] естественно вписывающийся в борьбу всех против всех во имя богатства и почестей. Отсюда закономерность финала поединка Вотрена с обществом: вчерашний преступник поступает на службу в парижскую полицию. Вотрен является главным героем и одной из первых драм Бальзака («Вотрен», 1838), поставленной на сцене парижского театра в" 1840 г. и сразу же запрещенной специальным распоряжением министра внутренних дел (кроме этой драмы, Бальзак в конце 30-х и в 40-е годы опубликовал еще четыре пьесы, в том числе антибуржуазную социально-бытовую драму «Мачеха», до сих пор не сходящую со сцен театров мира).

Из романов, созданных Бальзаком в последний период творчества, следует особо выделить «Темное дело» (1841), события которого развертываются во времена Наполеона и сосредоточены вокруг роялистского заговора против императора; диптих «Кузина Бетта» (1846) и «Кузен Понс» (1847), изображающий чудовищные извращения родственных связей, порожденные антагонизмом бедности и богатства; «Депутат от Арси», где разоблачается аморальная сущность системы выборов в буржуазной Франции; наконец, широкое эпическое полотно «Крестьяне».

«Крестьяне» - роман завершающий в ряду произведений Бальзака, посвященных французской деревне («Сельский врач», 1833; «Сельский священник», 1839). Показательна творческая история романа. Первый набросок его, известный под названием «Крупный собственник» (1834), лишь отдаленно напоминает «Крестьян». Народные персонажи как самостоятельные действующие лица пока отсутствуют. Борьба за землю развертывается между помещиком-дворянином и сельской буржуазией. Следующий вариант романа (1838) уже включает крестьян как одну из главных сил, участвующих в борьбе за поместье. Соответственно меняется и название произведения («Кто с землей, тот с войной»). Наконец, третий (последний) вариант уже имеет заглавие «Крестьяне» (1844). Так в процессе работы роман о крупном собственнике перерастает в роман о крестьянстве.

В центре «Крестьян» изображение суровой классовой борьбы за землю - источник экономического могущества и политической силы в стране. Именно эта борьба и становится основой конфликта, определяющего принципы типизации в романе - предельную четкость [504] классовой дифференциации действующих лиц изображаемой драмы. В романе намечены три лагеря, представляющих три социальные силы, борющиеся за землю: дворянство, буржуазия и крестьянство.

Поместье Эги-: предмет всеобщих вожделений - принадлежит графу Монкорне. Своим симпатиям к дворянству Бальзак-легитимист оставался верен долгие годы. Именно с этим связано появление на страницах «Человеческой комедии» галереи образов благородных и мужественных аристократов, подобных маркизу д'Эспар («Дело об опеке») и маркизу д'Эгриньон («Музей древностей»). Однако, отдавая симпатии дворянству как классу, Бальзак-реалист видел, что современные ему представители этого класса не достойны ни подобных симпатий, ни той великой роли, которая отведена им в легитимистской утопии художника. Отсюда - горькая сатира, определяющая сущность многих образов дворян в «Человеческой комедии». Отсюда и ореол трагического одиночества, окружающий аристократов-рыцарей в произведениях 30-х годов. Сравнивая бальзаковские произведения в их хронологической последовательности, нетрудно обнаружить определенную тенденцию: благородные д'Эспары и д'Эгриньоны постепенно вытесняются Эженами Растиньяками. Правда, это отнюдь не означает, что в 40-е годы Бальзак окончательно отказывается от симпатий к аристократии. Эти симпатии видны и в «Крестьянах». Однако глубоко сочувствуя графу Монкорне как представителю дворянства, доверяя ему защиту старых форм крупного землевладения (на которой во многом основывалась собственная легитимистская программа Бальзака), писатель изображает этого героя отнюдь не в идеальном свете. Ограниченность ума и кругозора, беспринципность в отношении к политическим режимам и правителям (вскоре после падения Наполеона, полковником армии которого был Монкорне, он отправился на поклон к Бурбонам), вздорная вспыльчивость, эгоизм, наконец, трусость и нечистоплотность в ведении некоторых дел - все это существенно отличает Монкорне от рыцарей, подобных д'Эспару. В «Крестьянах» всесторонне обоснована обреченность всех попыток графа отстоять Эги, неизбежность его поражения в борьбе с новыми социальными силами, вступившими в жизнь после 1789 г.

Победителем в этой борьбе оказывается сельская буржуазия, представленная кликой ростовщика Ригу [505] и бывшего управляющего эгским имением Гобертена. Бальзак показывает, что источник силы Ригу-Гобертенов не только в их возрастающем экономическом могуществе и родственных связях, с помощью которых они подчинили своему влиянию все управление края, но прежде всего в поддержке крестьянства. Выявляя сложные взаимоотношений сельской буржуазии и крестьянства, писатель подходит к решению одной из важнейших социальных проблем своего времени. Он показывает, что поведение крестьянина в послереволюционной Франции определяет всепоглощающая страсть к земле, стремление приобрести ее любым способом. «То, что происходит у нас в долине,- замечает союзник Монкорне аббат Бросет,- наблюдается повсеместно во Франции и коренится в надеждах, посеянных в крестьянстве тысяча семьсот восемьдесят девятым годом». С реставрацией Бурбонов, принесшей уничтожение «национальных имуществ» (государственного земельного фонда, предназначенного для распродажи крестьянству), возможности самостоятельно купить небольшой надел сильно сократились. Теперь крестьяне могли получить землю, как правило, лишь из рук Ригу и Гобертенов. Именно это обстоятельство обусловило небывалый расцвет ростовщичества во Франции первой половины XIX в. Вот почему фигура ростовщика Ригу оказалась выдвинутой в романе на первый план.

Бальзак показывает, как буржуа, ловко раздувая страсть крестьянина к земле, превращают последнего не только в своего союзника и основную ударную силу в борьбе с дворянством, но и в своего подчиненного. Это убедительно раскрывается в романе на примере взаимоотношений Ригу и попавшего в его ростовщические сети мелкого собственника Курткюиса, нещадно им эксплуатируемого.

Прослеживая историю возвышения Ригу и Гобертенов, писатель раскрывает ее прямую обусловленность особенностями послереволюционного экономического и политического развития Франции. Однако возвысившись благодаря революции 1789 г., бальзаковские буржуа, в сущности, ненавидят ее, так же как и ее героев. Чрезвычайно характерен в этом отношении один, на первый взгляд незначительный, эпизод «Крестьян». Садясь в тарантас и хлестнув кнутом лошадь, Ригу привычно бросает: «Вперед, гражданин!» «Сын 1793 года,- с горьким сарказмом поясняет писатель,- всегда [506] отпускает эту шутку, глумясь над революцией. У народных революций нет более ожесточенных врагов, чем люди, преуспевшие благодаря им».

Крестьянство показано в романе как явление социально сложное, дифференцированное, единство которого не исключает значительных внутренних противоречий. Тонсар, Курткюис, Низрон - представители одного класса, однако разница в их материальном положении, а соответственно и в их психологии, очень велика.

Тонсар - крестьянин зажиточный. Он уже владеет участком земли, приносящим ему немалый доход, он же владелец процветающего кабачка. Материальная обеспеченность трактирщика ставит его на более высокую ступень социальной лестницы по сравнению с остальными крестьянами, к которым трактирщик относится с явным пренебрежением. Именно Тонсар, воплощающий типические черты мелкобуржуазной прослойки во французской деревне, и является в романе связующим звеном между кликой Ригу-Гобертена и теми крестьянами эгского края, которые жаждут любой ценой получить в собственность земельный надел за счет поместья Монкорне.

Прямая протиповоложность Тонсару - Низрон, представляющий в романе сельскую бедноту. «Неподкупный республиканец», скрепивший свои идеи «собственной кровью», Низрон - один из тех безвестных героев Великой революции, чьими усилиями был свергнут ненавистный народу феодальный режим. Хранителем старых революционных традиций и выступает в романе этот герой. Верность идеям республиканизма Низрон проносит через всю жизнь. Характерная черта Низрона - его плебейский демократизм. Сельские бедняки относятся к Низрону с глубоким уважением, называя его «своим». «О нем говорили, дядя Низрон не любит богатых, он - наш». Ненависть к власть имущим, буржуазии и дворянству и глубокая вера в будущее народа («Дядя Низрон говорит,- вспоминает Фуршон в беседе с Тонсаром,- жизнь у народа тяжелая, но народ не умрет,- за него время!») составляют основу убеждений старого республиканца, питают его оптимизм. Особое значение приобретает тот факт, что героя-республиканца Бальзак теперь непосредственно связывает с народными массами, делая его не только защитником этих масс, но и представителем сельского [507] пролетариата (в этом существенное отличие Низрона от Мишеля Кретьена). Правда, в романе Низрон и стоящие за ним бедняки эгского края словно бы отодвинуты в тень. На первый план здесь выступают 'завсегдатаи кабачка Тонсара, жаждущие урвать кусок «эгского пирога».

Однако, распределяя свет и тень подобным образом, Бальзак следовал правде жизни. В ту пору собственнические начала во французском крестьянстве были явно преобладающими. Это и превращало сельских тружеников в потенциальных союзников буржуазии, хотя ее. гнет своей жестокостью превосходил даже гнет помещика-дворянина. Однако сами крестьяне, как показано в романе, воспринимают союз с буржуазией как временный. Им уже ясно, что после победы над Монкорне им предстоит решительная борьба с Ригу и Гобертенами. Намечая линию дальнейшего развития взаимоотношений буржуазии и крестьянства, предвидя перспективу их обострения, Бальзак подводит к выводу о вызревании в недрах современного ему общества новой революции - революции «низов». Мысль о грядущей революции лейтмотивом проходит через весь роман.

Бальзак склонен признать за народом право на эту революцию, но верно раскрыть ее социально-политическую сущность он не может. Победоносное восстание «низов» представляется ему равнозначным краху цивилизации и сотворенной веками красоты, живым воплощением которой в «Крестьянах» является эгский замок и окружающий его парк (снесенные с лица земли новыми хозяевами, пришедшими на смену Монкорне). Бальзак страшится революции «низов» и ищет спасение от нее. Отсюда надежда на то, что выдвижение крупного дворянского землевладения станет основой идеального развития Франции, уничтожит антагонизм помещиков и крестьян. Отсюда - и отголоски легитимистских утопий, подспудно звучащие в романе. Однако не эти слабые стороны социально-политической концепции Бальзака определяют идейный пафос «Крестьян». Он - в суровом, правдивом изображении действительности, объективно вскрывающем утопичность легитимистских теорий и утверждающем закономерность исторического развития Франции, где на смену феодальной формации приходит капиталистическая, в недрах которой уже начинает вызревать новая антибуржуазная революция - революция «низов». [508]

«Крестьяне» обозначили новую ступень в эволюции художественного мастерства Бальзака-реалиста. В последние годы творчества писатель подошел к созданию широкого эпического полотна. Эпическое начало здесь и в развернутой экспозиции, всесторонне проясняющей предысторию конфликта, определившего сюжет «Крестьян», и в характере самого конфликта, органически включающего в романное действие широкие массы народа, борющегося за свои права, и в постановке глобальных проблем, связанных с судьбами общества в целом и каждого из его классов в отдельности, и в целеустремленном движении событий, отражающих ход исторического развития Франции первой половины XIX в. К сожалению, роман остался незавершенным. Бальзак написал лишь треть задуманного. После смерти писателя «Крестьяне» дописывались его вдовой Э. Ганской на основе сюжетной канвы, разработанной Бальзаком в 1838 г. Поэтому в последних шести главах замысел художника оказался свернут. В них отразилось лишь общее направление сюжетного действия.

Многие из замыслов Бальзака остались неосуществленными. Среди них и замыслы произведений о России (например, пьесы о Петре I - «большом произведении в духе Шекспира»), где писатель дважды побывал в конце жизни. С осени 1848 г. состояние здоровья Бальзака резко ухудшается: болезни сердца, печени, сильные головные боли, удушье. Могучий организм творца «Человеческой комедии» был сломлен титаническим непосильным трудом. Бальзак буквально сгорел в труде, едва дожив до пятидесяти лет. Однако итогом этого труда стала «Человеческая комедия», принесшая своему создателю подлинное бессмертие. Величие и гениальность бальзаковского творения отмечены были уже его современниками. Так, В. Гюго в речи, произнесенной над гробом Бальзака, сказал: «Все его произведения составляют единую книгу, полную жизни, яркую, глубокую, где движется и действует вся наша современная цивилизация, воплощенная в образах вполне реальных, но овеянных смятением и ужасом. Изумительная книга, которую ее автор назвал комедией и мог бы назвать историей, книга, в которой сочетаются все формы и все стили... Неведомо для себя самого, хотел он того или нет, согласен он с этим или нет, автор этого грандиозного и причудливого творения принадлежит к могучей породе писателей-революционеров». [509]

 

 

ГЛАВА 35

Г. ФЛОБЕР

Творчество Гюстава Флобера (1821-; 1880) - связующее звено между бальзаковским этапов реализма первой половины XIX в., реализма, вышедшего из недр романтизма и поднявшегося на принципиально новую ступень в эстетическом освоении действительности, и этапом так называемого натурализма, представленным во второй половине XIX в. Э. Золя и его школой.

Гюстав Флобер родился 12 декабря 1821 г. в Руане в семье врача. В этом городе прошло детство и отрочество будущего писателя. В 1840 г. по окончании лицея Флобер едет в Париж изучать право, но вскоре тяжело заболевает и оставляет учебу, а после смерти отца возвращается в небольшое имение родителей близ Руана - в Круассе. Здесь он и остается до конца своих дней, выезжая в Париж, где постоянно встречается с друзьями и соратниками - Т. Готье, Ги де Мопассаном, Э. Гонкуром, Э. Золя, И. С. Тургеневым, или отправляясь в путешествия - на Корсику, в Испанию, Италию, Грецию, Египет, Малую Азию, а в период работы над романом «Саламбо» - на место древнего Карфагена в Алжир и Тунис.

Уже в отрочестве со всей очевидностью проявляется главная особенность мировосприятия Флобера, определившая впоследствии пафос и направленность всего его творчества. «Какая ненависть ко всякой пошлости! Какие порывы ко всему высокому!» - вспоминает Флобер о своих ранних годах. «Две вещи поддерживают меня - любовь к Литературе и ненависть к Буржуа»,- скажет он уже в поздние годы, словно бы утверждая незыблемое постоянство главных устремлений и чувств всей своей жизни.

Ненависть к пошлости, постоянная, неистребимая, все усиливающаяся с годами, распространяемая на все сферы общественной и частной жизни буржуа - существа жадного и эгоистичного, жестокого и трусливого, бездарного и бездуховного. «Двуногое животное без перьев, которое мне кажется одновременно индюком и коршуном» - таким представляется Флоберу буржуа вскоре после государственного переворота, совершенного Луи Бонапартом в декабре 1851 г. «Фальшивая [510] армия, фальшивая политика, фальшивая литература, фальшивый кредит, даже куртизанки - и те фальшивые»,- заключает Флобер, подводя итоги краха буржуазной империи, наступившего в 1870 г. Называя себя буржуазофобом, писатель однажды признается: «Если у меня отнять ненависть, я съежусь как кукла, из которой вынули стержень, держащий ее».

Став едва ли не главным стимулом литературной деятельности Флобера, эта ненависть побуждает его , к всестороннему и углубленному исследованию социальной природы буржуазии, ее идеологии, психологии, морали. Ибо только до конца познав противника, писатель может вынести ему беспощадный в своей суровой объективности приговор. В этом приговоре нетрудно обнаружить живую связь с антибуржуазным пафосом «Человеческой комедии», основанную на сложном соединении традиционного и новаторского начал. Бальзак «умер... когда общество, которое он знал, начало распадаться. С Луи Филиппом ушло нечто такое, чему нет возврата,- пишет Флобер.- Теперь нужны другие песни».

1848 год, разделяющий Бальзака и Флобера, открывает новый этап в эволюции французской буржуазии. Победоносное завершение длительной борьбы с силами феодального мира, утвердившее господство капиталистических отношений, своей оборотной стороной имеет для французской буржуазии ее полный разрыв с революционной традицией 1789 г. Меняются и масштабы «деятелей» этого класса. «Последние из могикан» старой буржуазии, запечатленные в «Человеческой комедии» Бальзака, уступают место их ничтожным, но столь же воинствующим наследникам, жалким комедиантам, нравственным пигмеям, самоуверенным, самовлюбленным пошлякам, с которых будет писать портреты своих . сатирических персонажей Флобер.

Презирая буржуазию, Флобер, однако, не доверяет и ее единственному реальному антагонисту - пролетариату, сближая их в моральном отношении («Аксиома: ненависть к буржуа - начало добродетели. Под словом «буржуа" я имею в виду как буржуа в блузах, так и буржуа в рединготах»). Отсюда резко отрицательное отношение Флобера и к июньскому восстанию рабочих 1848 г., и к Парижской Коммуне 1871 г. Критически относится он и к современным ему теориям социализма, считая, что «социализм такой же пережиток прошлого, [511] как иезуиты... в основе всех социальных утопий лежит тирания, изуверство, смерть духа».

Социальный скептицизм писателя во многом объясняется особенностями его времени. Сам Флобер воспринимает свое время как некий переход. «Мы с тобой явились на свет слишком рано и в то же время слишком поздно,- пишет он своему другу поэту Л. Буйе в 1850 г.- Нашим делом будет самое трудное и наименее славное: переход». Закономерный финал этого «перехода» - крушение Луи Бонапарта, поражение во франко-прусской войне (1870), Парижская Коммуна и утверждение Третьей республики - еще более усугубляет флоберовский пессимизм: «Буржуазия ошалела до того, что утратила даже инстинкт самозащиты, а те, что придут ей на смену, будут еще хуже... Я чувствую, как поднимается откуда-то снизу неодолимое Варварство. Надеюсь помереть раньше, чем оно подчинит себе все. Но пока что жить совсем невесело. Никогда еще так мало не считались с интересами духа. Никогда еще так открыто не проявлялась ненависть ко всему высокому, презрение к Прекрасному, словом, никогда не осквернялась до такой степени литература».

Свою главную цель Флобер и видит в том, чтобы защитить «интересы духа», оградить литературу от тлетворного влияния буржуазии. Отсюда ставший теперь хрестоматийным его образ «башни из слоновой кости», возвышающей художника над хозяевами жизни - буржуа: «Закроем дверь, поднимемся на самый верх нашей башни из слоновой кости, на самую последнюю ступеньку, поближе к небу. Там порой холодновато... зато звезды светят ярче и не слышишь дураков». Однако желанное затворничество в поднебесье не удается Флоберу: «гвозди сапог» тянут его «обратно к земле». Своими произведениями художник-реалист неизменно оказывается втянутым в решение злободневных проблем современности.

Ранние произведения Флобера (1835-1849), составившие в общей сложности три объемистых тома, свидетельствуют о том, что начинает он свой путь в русле «старой романтической школы» («Мы были красными романтиками,- напишет он позднее Ж. Санд,- нелепыми -в полном смысле слова»). Самые первые его сочинения несут на себе следы безусловного влияния «неистовой» литературы с ее поэтизацией анархического' бунта против общества - его законов и морали («исторические» [512] новеллы «Смерть Маргариты Бургундской», «Чума во Флоренции», «Два претендента на корону» и др)- Более поздние творения юного Флобера, в особенности повести «Записки безумца» (1838) и «Ноябрь» (1842), во многом автобиографические и обращенные к современности, уже ориентированы на лирическую романтическую прозу и представляют собою варианты исповеди молодого человека, едва начавшего жить, но уже пресытившегося жизнью, разочаровавшегося в людях, тоскующего по неясному и недосягаемому идеалу. Личностное начало, связанное с мироощущением самого автора, преобладает и в первых редакциях (в будущем существенно измененных) двух произведений, заключающих ранний период творчества. Символическая философская драма «Искушение святого Антония» (1849), проникнутая духом безнадежного пессимизма, отражает восприятие Флобером современности, в частности событий 1848 г., завершивших целый период в жизни Франции. Роман «Воспитание чувств» (1845), открывающий одну из центральных тем в творчестве Флобера, обозначенную в заглавии, примечателен сопоставлением двух вариантов мировосприятия и соответственно-двух жизненных позиций, характерных для молодого поколения флоберовских времен. Примечательно и то, что образ одного из двух героев открыто связан с бальзаковской традицией. Молодой провинциал Анри, подобно Растиньяку, устремляется в Париж с намерением сделать карьеру и в конце концов он делает ее в журналистике, аморальные законы которой были беспощадно разоблачены в «Утраченных иллюзиях» Бальзака. Удачливому в делах и Любовных увлечениях Анри противопоставлен его «неудачливый» друг Жюль. Пройдя путь утраты юношеских иллюзий, веры в возвышенную вечную любовь и гражданские идеалы, он не только не лишился природной нравственности, но в испытаниях укрепил ее, чтобы обрести смысл своего бытия в служении высокому и свободному искусству. Именно с Жюлем связано глубоко личное флоберовское начало в романе. На смену отрицающим мир романтическим бунтарям или разочарованным мечтателям прежних произведений Флобера приходит герой, обретающий духовную опору в пантеизме, вере в Природу, противопоставленную в ее бесконечности и величии конечному и ничтожному миру стяжателей, карьеристов, нравственных уродов и глупцов. И это весьма знаменательно. [513] Пантеизм отныне составит основу мировоззрения самого писателя и во многом определит его позиции в жизни и в искусстве. Вопрос о кричащих противоречиях и уродствах буржуазного общества для Флобера не снят. Но борьба с ними представляется бессмысленной, коль скоро все в мире предопределено вечными законами Природы. Отсюда жизненный принцип Флобера (впрочем, не однажды нарушаемый им) - отстраненность от общественных конфликтов современности. С пантеизмом связан и утверждаемый Флобером принцип «объективного письма», противопоставляющий «личному» искусству «безличное». Не самовыражение (как на романтическом раннем этапе), а познание закономерностей объективного мира - такова цель творчества, сближаемого Флобером с наукой, предельно объективной и беспристрастной. Наука убеждает своими открытиями, а не сентенциями. Подобно ей, искусство должно исключить всякую тенденциозность и уж тем более - прямое поучение. «Самые великие, редкие, истинные мастера - выражают суть человечества: не думая ни о себе, ни о своих страстях, отбрасывая прочь собственную личность»,- пишет Флобер, предпочитая Байрону Шекспира, у которого учится «объективному письму». В эстетике Флобера оно предполагает устранение субъективного авторского начала и «перевоплощение», вживание писателя в создаваемый им характер. Путь познания действительности для художника - в пантеистическом слиянии с миром. Нужно «перестать быть собою, но жить в каждом существе, создаваемом тобою». «Необходимо усилием воображения поставить себя на место персонажей, а не подтягивать их к себе. В этом должен... заключаться метод»,- настаивает Флобер, утверждаясь на реалистических позициях.

В эстетике Флобера следует особо отметить необычайно высокую требовательность к совершенству стиля произведения, которая была «настоящей болезнью» писателя, «истощавшей его и останавливающей его работу» (Э. Золя). Критики называли Флобера «фанатиком стиля». Однако его требовательность - не причуда эстета. Убежденный в нерасторжимом двуединстве формы и содержания, Флобер подчеркивает: «Сама по себе закругленность фразы ничего не стоит, а все дело в том, чтобы хорошо писать, потому что „хорошо писать значит одновременно хорошо чувствовать, хорошо мыслить [514] и хорошо выражать" (Бюффон)». Для Флобера «стиль - это способ мыслить», язык - основа, первоэлемент художественной формы, неотделимой от самой сути произведения: «Форма - сама суть мысли, как мысль - душа формы, ее жизнь». Отсюда - и те «нечеловеческие усилия» (Мопассан), которые затрачивает Флобер в поисках единственно нужных ему слов для точного выражения истин, открываемых в жизни.

«Время Красоты миновало»,- пишет Флобер, итожа свое изучение современности. Реальный мир, с которым теперь имеет дело художник,- мир «цвета плесени». Именно этот мир и должен стать предметом изображения в сегодняшнем искусстве, призванном - как и во времена Бальзака - «исследовать» современность, выявляя ее закономерности и облекая их в типические формы.

Первое произведение, отразившее миропонимание и эстетические принципы зрелого Флобера,- роман «Мадам Бовари» (1856), которому писатель отдает пять лет напряженного, мучительнейшего труда. «Провинциальные нравы» - таков подзаголовок романа. Перед читателем предстает французское захолустье: Тост, где начинаются события, Ионвиль, где они завершаются. Эти города как две капли воды похожи один на другой. «Каждый день в один и тот же час открывал свои ставни учитель в черной шелковой шапочке, и приходил сельский стражник в блузе и при сабле. Утром и вечером, по трое в ряд пересекали улицу почтовые лошади - они шли на водопой. Время от времени дребезжал колокольчик на двери кабачка, да в ветренную погоду скрежетали на железных прутьях медные тазики, заменявшие вывеску у парикмахера». Это Тост. Таков же и Ионвиль- с его трактиром «Зеленый лев», где каждый вечер собираются обыватели города; церковью, где регулярно совершает богослужения или готовит к первому причастию местных сорванцов кюре Бурнисьен, погруженный в дела мирские больше, чем в заботы духовные; аптекой, принадлежащей вездесущему и всеведущему краснобаю - «идеологу» города фармацевту Омэ. «Больше в Ионвиле смотреть не на что. На его единственной улице, длиною не более полета пули, есть несколько торговых заведений, потом дорога делает поворот, и улица обрывается». Однообразие, серость, застой, трясина, засасывающая каждого, кто в нее попадет. Таков фон, избранный Флобером для его «буржуазного [515] сюжета», герои и события которого естественно вписываются в мир цвета плесени.

Когда редактор упрекнул писателя за скучный, малопоэтический сюжет, Флобер взорвался: «Неужели вы думаете, что неприглядная действительность, воспроизведение которой вам так претит, не вызывает у меня такое же отвращение?.. Как человек я всегда уклонялся от нее насколько мог. Но как художник я решился на этот раз... испытать ее до конца».

«Буржуазный сюжет» флоберовского романа основан на банальной коллизии: жена, нелюбимый муж, которого она обманывает сначала с одним любовником, затем со вторым, коварный ростовщик, улавливающий в свои сети жертву, чтобы нажиться на чужой беде. Несложное взаимодействие этих фигур приводит к драматической развязке. Разочаровавшись в любовниках, вконец разоренная ростовщиком, убоявшаяся публичного скандала, не смеющая раскрыться в своих обманах доверчивому до слепоты мужу, жена-прелюбодейка кончает жизнь самоубийством, отравившись мышьяком.

Настаивая на праве художника обращаться к самым пошлым и тривиальным сюжетам, Флобер говорив: «Поэзия, подобно солнцу, заставляет и навозную кучу отливать золотом». Именно это и происходит в «Мадам Бовари». Поднятая на высочайший уровень правдивого аналитического искусства банальная история жены-прелюбодейки обретает в романе неожиданную, на первый взгляд, идейно-философскую глубину и подлинную эстетическую значимость. Перед зорким оком писателя-реалиста Эмма Бовари, оставаясь героиней буржуазного адюльтера, раскрывается как личность трагическая, пытавшаяся восстать против ненавистной пошлости, но в конце концов поглощенная ею.

Образ героини внутренне противоречив. Неоднозначно и авторское отношение к ней. Погруженная в трясину обывательского бытия, Эмма стремится вырваться из нее. Вырваться силой любви - единственного чувства, которое (в воображении героини) может поднять ее над опостылевшим серым миром. Поэтому она, не задумываясь, принимает предложение Шарля и становится его женой. Поэтому же, обманувшись в муже, она, словно в омут, бросается в объятья Родольфа, а затем, тяжко пережив измену любовника, с вновь возродившейся надеждой и страстью отдается Леону. Однако везде Эмму как рок преследует жестокое разочарование, [516] ибо в адюльтере она в конечном итоге обнаруживает ту же претящую ей инерцию пошлого сожительства, что и в законном браке; Будто подводя итог своей жизни, Эмма размышляет: «Счастья у нее нет и никогда не было прежде. Откуда же у нее ощущение неполноты жизни, отчего мгновенно истлевало то, на что она пыталась опереться?» (Использованная здесь форма несобственно-прямой речи характерна для «объективного письма» Флобера.) Неудовлетворенность обывательским существованием в мире уютно устроившихся мещан и поднимает над трясиной буржуазной пошлости Эмму, приближая ее к близким Флоберу героям его ранней лирической прозы. Эта особенность мироощущения Эммы, надо полагать, и позволила писателю заявить: «Мадам Бовари - это я!» Однако характер Эммы нов, и автор относится к ней иначе, чем к своим романтическим героям, абсолютно свободным от пошлости и бескомпромиссным в противостоянии ей. Одновременно иным стало и отношение Флобера-реалиста к увлечениям романтической литературой, которым он отдал дань в юности.

В одном из писем Флобер говорит о героине нового романа: «Это натура в известной степени испорченная, женщина с извращенными представлениями о поэзии и с извращенными чувствами». «Извращенность» натуры Эммы - результат «романтического» воспитания. Основы его были заложены еще в период монастырского обучения девушки, когда она впервые пристрастилась к чтению модных в ту пору романов. «Там только и было, что любовь, любовники, любовницы, преследуемые дамы, падающие без чувств в уединенных беседках... темные леса, сердечное смятенье, клятвы, рыданья, слезы и поцелуи, челноки при лунном свете, соловьи в рощах, кавалеры, храбрые, как львы, и кроткие, как ягнята, добродетельные сверх всякой возможности». Эти романы (их остро пародирует Флобер) и воспитали чувства Эммы, определив ее стремления и пристрастия. Романтические штампы обрели для нее статус критериев истинной любви и красоты.

Крушение романтических иллюзий началось буквально с первых дней замужества. Таким ли рисовался Эмме в ее девических мечтах медовый месяц, проводимый с Шарлем теперь - после шумной, похожей на деревенскую ярмарку свадьбы - в убогом, скучном Тосте. Вот они, эти мечты, с которыми не может расстаться [517] героиня: «Перед заходом солнца дышать бы на берегу залива ароматом лимонных деревьев, а вечером сидеть бы на террасе виллы вдвоем, рука в руке, смотреть бы на звезды и мечтать о будущем!.. Как бы хотела она сейчас облокотиться на балконные перила в каком-нибудь швейцарском домике или укрыть свою печаль в шотландском коттедже, где с нею был бы только ее муж в черном бархатном фраке с длинными фалдами, в мягких сапожках, в треугольной шляпе и кружевных манжетах!» Но разве может все это дать Шарль - жалкий провинциальный лекарь, одетый во что попало («в деревне и так сойдет»), лишенный светских манер, не умеющий взволновать выражением своих чувств (его речь была «плоской точно панель, по которой вереницей тянулись чужие мысли в их будничной одежде»). Все попытки Эммы «поднять» Шарля до своего идеала любви кончаются неудачей. Надежды на супружеское счастье испаряются, уступая место тупому равнодушию, а затем полному отчуждению. Ослепленная презрением к мужу, Эмма не в состоянии увидеть и оценить ни глубины его непритязательной, но сильной любви, ни его самоотверженности и преданности.

Тогда-то в жизни героини и появляется Родольф - провинциальный Дон-Жуан, ловко обрядившийся в тогу байроновского героя, запасшийся всеми атрибутами, которые угождали бы вкусу его любовницы, не замечающей их вульгарного оттенка. Эмма вновь полна надежд. Однако после первого же серьезного испытания ей открывается лживость, жестокое равнодушие и даже элементарная скаредность Родольфа, покинувшего ее ради новых любовных утех и развлечений. Последняя из иллюзий мадам Бовари связана с Леоном, некогда представшим перед Эммой в ореоле безмолвно влюбленного романтического юноши. Встретившись после трех лет разлуки с «ионвильским Вертером» (успевшим за это время поднабраться в Париже житейского опыта и навсегда расстаться с невинными грезами юности), Эмма снова вовлечена в преступную связь. И вновь пройдя через первые порывы страсти, чтобы вскоре пресытиться ею, флоберовская героиня убеждается в духовном убожестве своего очередного любовника. | Но ведь именно в Родольфе и Леоне воплощен ! извращенный и пошлый в своем существе «романтический» идеал Эммы... Спасаясь от окружающей пошлости, мадам Бовари сама неизбежно проникается [518] ею. И не только в бытовых привычках, разорительном увлечении дорогостоящими нарядами и побрякушками. Пошлость проникает в святое святых этой женщины - в любовь, где определяющим началом становятся вовсе не высокие порывы, а жажда плотских наслаждений. Пошлость извращает даже материнские чувства Эммы.

Флобер, сожалея о загубленной судьбе, одновременно строго судит свою героиню. Суровость его приговора особенно очевидна в жестокой картине смерти и похорон мадам Бовари. В отличие от романтических героинь, Эмма умирает не от разбитого сердца и тоски по так и не состоявшемуся счастью. Причина ее самоубийства предельно прозаична. Убедившись в тщетности попыток достать деньги для расплаты с ростовщиком, угрожающим ей описью имущества, Эмма идет в аптеку Омэ, чтобы выкрасть яд, в котором видит единственное спасение от нищеты и позора. Мучительная смерть от мышьяка, описанная в подчеркнуто сниженных тонах; непристойная песенка слепого нищего за окном, под звуки которой уходит из жизни Эмма; нелепый спор, затеянный у гроба покойной «атеистом» Омэ и священнослужителем Бурнисьеном; наконец, сама нудно-прозаическая картина церковного отпевания и похорон... Да, Флобер имел все основания сказать: «Я весьма жестоко обошелся со своей героиней».

Рисуя окружение мадам Бовари, писатель создал целый ряд впечатляющих образов. Среди них стоит особо выделить образ аптекаря Омэ, ибо в нем Флобер сатирически сконцентрировал то, против чего с таким отчаянием, но безуспешно восставала Эмма. Омэ не просто типичный буржуа-обыватель. Он - сама пошлость, заполонившая мир, самодовольная, торжествующая, воинствующая. В течение многих лет Флобер работал над «Лексиконом прописных истин», представляющим своеобразную «апологию человеческой низости во всех ее проявлениях, от начала и до конца ироническую». Именно таков лексикон Омэ, претендующего на энциклопедическую образованность, широту и независимость суждений, вольнодумство, либерализм и даже политическое фрондерство. Твердя о своей «революционности» («Я... за бессмертные принципы восемьдесят девятого года»), Омэ зорко следит за властями, «вскрывает злоупотребления», в местной печати сообщает о всех «значительных» событиях («не было такого случая, чтобы в округе задавили собаку, или сгорела рига, [519] либо побили женщину,- и Омэ немедленно не доложил бы обо всем публике, постоянно вдохновляясь любовью к прогрессу и ненавистью к попам»). Не удовлетворяясь этим, «рыцарь прогресса» «занялся глубочайшими вопросами: социальной проблемой, распространением морали в неимущих классах, рыбоводством, каучуком, железными дорогами и прочим». Лишь в финале романа раскрывается истинная подоплека чрезмерной «гражданской активности» Омэ и его политической принципиальности: ярый оппозиционер «перешел на сторону власти... продался, проституировал себя» ради собственных выгод. В конце концов Омэ добивается страстно желаемого - получает орден Почетного легиона и после смерти Шарля Бовари постепенно прибирает к своим рукам всю врачебную практику в Ионвиле. «Власти смотрят на него сквозь пальцы, общественное мнение покрывает его»,- заключает романист.

О том, насколько типичен Омэ, можно судить по читательским реакциям. «Все аптекари в Нижней Сене, узнав себя в Омэ,- пишет Флобер,- хотели прийти ко мне и надавать пощечин». Но были угрозы посерьезнее, теперь уже - за роман в целом. Правительство, напуганное его беспощадной правдой, затеяло против Флобера беспрецедентный судебный процесс. Автору «Мадам Бовари» предъявили обвинение в «нанесении тяжкого ущерба общественной морали и добрым нравам». И хотя в итоге писатель был оправдан, он, потрясенный лицемерием, «гражданской» злобой и тупостью судей, принимает решение: как можно дальше бежать от мерзкой и ненавистной ему буржуазной современности.

Уже в марте 1857 г. Флобер погружается в мир древнего Востока, штудируя многочисленные фолианты, посвященные Карфагену. Сбывается наконец давняя мечта художника «писать большие и роскошные вещи... работать над привольным и чистым сюжетом». В ноябре уже была закончена первая глава «Саламбо». Писатель с увлечением живописует легендарный Восток, поражающий его воображение полыханием ярких красок, кипением сильных и грозных страстей, могучими цельными характерами.

«Саламбо» (1862) - роман исторический. В основу его сюжета положены реальные события, происходившие в Карфагене эпохи Пунических войн (III в. дон. э.). Однако внимание Флобера привлекает не противоборство Карфагена и Рима, а конфликт внутри самого [520] Карфагена - «домашняя война» аристократической республики и восставших против нее наемников и присоединившихся к ним рабов и плебса окрестных областей. Главным источником для «Саламбо» послужила «Всеобщая история» Полибия, которая под пером Флобера из научной хроники преобразуется в живописную динамическую картину воскрешенного мира древности. Существенно корректируется в романе и концепция античного историка. Если в оценке Полибия выступление наемников - ничем не оправданный бунт, то в изображении Флобера оно обусловлено серьезными социально-экономическими причинами. «К античности я применил приемы современного романа»,- замечает писатель Сент-Бёву, имея в виду реалистический характер этих «приемов».

Исследуя истоки несметных богатств правителей Карфагена, обеспечивших политическое могущество аристократической республики, Флобер заключает: «Эти старые пираты возделывали... поля руками наемных рабочих; эти купцы, накопившие деньги, снаряжали...суда, а землевладельцы кормили рабов, знающих разные ремесла. Все они были хитры, беспощадны и богаты». Типичный представитель, этого мира власть имущих в романе Гамилькар Барка - хитрый государственный деятель, беспощадный в своих действиях военачальник, алчный купец, свирепый эксплуататор принадлежащих ему рабов, семьянин, рьяно защищающий свои отцовские права. Против Гамилькара и ему подобных и обращен гнев восставших наемников и рабов. Оправдывая это восстание самими условиями жизни, Флобер, однако, изображает его как стихийное бедствие, угрожающее основам цивилизации, как разгул жестоких страстей, низводящих человека до примитивного уровня страшного в своей кровожадности зверя. Не знающая границ «животная» жестокость и уравнивает - в восприятии Флобера - восставших с их врагами. Изображению войны-бойни, представленной в беспощадно натуралистическом виде, отведена значительная часть романа. Именно в этой «домашней войне», обескровившей Карфаген, писатель и видит едва ли не главную причину поражения республики в борьбе с Римом.

Рассуждая о поэтике исторического романа, Флобер настаивает на необходимости его органической связи с проблемами современности. Глазами француза 60-х [521] годов XIX в. и смотрит на события легендарного прошлого автор «Саламбо». В исторически достоверном изображении «домашней войны» Карфагена писатель открывает общность с главным конфликтом современности - антагонизмом ущемленных в законных правах пролетариев и их эксплуататоров, власть имущих буржуа. Этой общность*) и определяется актуальность романа.

Детально воспроизводя картину войны, Флобер пишет: «Это История, я понимаю. Но если роман так же скучен, как научная книга, то прошу прощения, значит, искусство в нем отсутствует». Сделать роман увлекательным для читателей призвана любовная интрига «Саламбо». В основе ее постоянный для писателя интерес к миру чувств и в особенности к чувству любви, так многое определяющему в жизни человека. В изображении этого чувства Флобер стремится всегда быть максимально правдивым. Но какой была любовь в давнопрошедшие времена Карфагена? И как сделать «язык» этого чувства понятным современному читателю? «Я отдал бы полстопы заметок, которые сделал за пять месяцев, за то, чтобы хоть на три секунды ощутить настоящее волнение от страсти моих героев»,- пишет Флобер, признаваясь, насколько трудным является для него на этот раз перевоплощение не просто в другого человека, но в человека несхожей с его временем дохристианской эпохи. Во имя постижения психологии античных героев писатель погружается в изучение древнейшей религии, отразившейся, по его убеждению, на особенностях духовного мира и нравственности человека той поры. Именно через религию открывается Флоберу специфика любви его героев, принадлежащих к разным социальным мирам и потому фатально разъединенных жизнью: Саламбо - дочь военачальника Карфагена, Мато - вождь восставших.

Воспитанная в строгих нормах религиозной морали верховным жрецом Шагабаримом дочь суффита Гамилькара мистически предана богине любви Танит. Мато для нее - варвар. Его, осмелившегося похитить священное покрывало Танит, Саламбо - жрица богини, должна ненавидеть. Однако чувство, пробужденное в ней мужественной красотой и страстью юного варвара, совсем не похоже на ненависть. Испытывая дотоле неведомую ей истому и трепет, Саламбо принимает пробуждающуюся любовь за мистическое влечение к богу [522] войны Молоху, принявшему облик Мато, который впервые предстал перед девушкой с прекрасным лицом, обагренным кровью. Осложнено, преображено религией и чувство Мато. В противоположность юной жрице, он, не однажды познавший любовь, охвачен всепоглощающей страстью к Саламбо, но отказывается от физического обладания ею. Опьяненный мистическим экстазом, Мато принимает девушку за саму богиню Танит, полонившую его неземной красотой.

Роман завершается смертью героев. Разделенные пропастью социальных различий Мато и Саламбо уходят из жизни как жертвы необоримой в своем могуществе любовной страсти.

Официальной критикой новое произведение было встречено холодно. Церковью его автор был предан анафеме. Но роман нашел своих почитателей. Среди них был В. Гюго, писавший Флоберу: «Это прекрасная, сильная и содержательная книга. Вы воскресили давно ушедший от нас мир и этот изумительно воскрешенный мир обогатили... захватывающей драмой».

Какой бы отвратительной ни казалась Флоберу его современность, едва закончив «Саламбо», он вновь берется за «буржуазный сюжет»: начинает работать над «Воспитанием чувств». Взяв лишь название своего юношеского романа, писатель создает совершенно новое произведение, закончив его в 1869 г. «Хочу написать историю души людей моего поколения, правильнее было бы сказать, „историю чувств",- сообщает Флобер в октябре 1864 г.- Это книга о любви, о страсти, но о страсти такой, какою она может быть в наше время, то есть бездеятельной». Носителем «бездеятельной страсти» Флобер делает главного героя романа Фредерика Моро, выделив значимость его судьбы подзаголовком: «История одного молодого человека». Вместе с тем писатель раскрывает и судьбы многих сверстников Фредерика, рисуя портрет того поколения, жизнь которого началась во времена буржуазной Июльской монархии, молодость совпала с революцией 1848 г. и быстрой сменой исторической ситуации в 1851 г., когда в результате контрреволюционного переворота на троне утвердился Луи Бонапарт, властвовавший в течение двух десятилетий. Эпоху, в которую довелось жить героям романа, Флобер воспринимает как сложный «переходный» период, как безвременье, затруднившее самоопределение личности и породившее немало человеческих драм.[523] Фредерик Моро - типичный герой безвременья, лишенный представления о своем жизненном предназначении, безвольный, не сумевший осуществить ни одного из своих намерений, не нашедший своего места в жизни. Это один из последних романтиков флоберовского поколения, предстающий в строго объективном и суровом изображении писателя-реалиста. В Моро уже нет ни бунтарства и неистовства страстей ранних героев Флобера, ни неутолимой жажды познания святого Антония, ни беззаветной преданности искусству Жюля, ни даже неуемной любовной тоски Эммы Бовари. Тем не менее генетически Фредерик связан с ними, так как он тоже живет возвышенными мечтами, делающими его в глазах окружающих неисправимым романтиком. Главная из них - мечта о великой и вечной любви. Свою надежду герой связывает с женщиной, действительно прекрасной и близкой ему по духу - Мари Арну. Однако уже соединенная браком и детьми с другим - ничтожнейшим - человеком, Мари никогда не сможет связать свою судьбу с судьбой Фредерика. Герой понимает всю призрачность своих надежд на счастье с Мари, но ни в чем ином он не находит смысла своей жизни. Безвременье предопределило общественную бесполезность флоберовского героя, отсутствие воли и целеустремленности, разбросанность интересов. Все попытки Фредерика посвятить себя какому-либо делу кончаются безрезультатно. Решив стать писателем и уже задумав роман, он быстро остывает к этим планам и увлекается живописью. Ничего не достигнув и здесь, Моро хочет осуществить давний замысел и написать историческое сочинение, но бросает его, чтобы заняться композиторством. Попутно он сдает экзамены по юриспруденции, слушает лекции по другим предметам, но наука его не увлекает. В дни революции он готов вмешаться в политику и даже баллотироваться в правительство от партии республиканцев. Однако и это не состоялось. Он не заражен карьеризмом и честолюбием, жаждой приобретательства, хотя мог бы стать обладателем миллионов, женившись на Луизе Рокк или овдовевшей графине Дамбрез. Но Фредерик довольствуется наследством умершего дяди, достаточным для безбедной свободной жизни в Париже, не стесненной материальной зависимостью от кого бы то ни было. Итог жизни флоберовского героя печален: не состоялась большая любовь, не реализовались природой данные способности, бесследно в [524] бесплодной суете промелькнула молодость, на смену которой уже идет тусклая и безнадежная старость.

По-своему типичны для времени, описываемого в романе, и истории других молодых героев. Делорье - полная противоположность Фредерику, другу детства и юности. Он целеустремлен, рационалистичен и деятелен. Однако попытки сделать карьеру в Париже привели его к моральной деградации. Применяясь к обстоятельствам, Делорье становится то сторонником монархии, то республиканцем, то защитником пролетариев, то сателлитом буржуа. Нечистоплотен он и в личной жизни, добиваясь обманным путем богатств невесты, любившей его «лучшего друга». Однако и здесь, как и на политическом поприще, его ждет неудача. Безрадостен и финал истории другого приятеля Фредерика. Парижский художник Пеллерен, мечтавший о революции в искусстве, о создании грандиозных полотен, разменивает свой талант на пошлые поделки и жалкие подделки. Среди сверстников Фредерика, стремящихся сделать карьеру, добиваются своей цели угодливый дипломат Мартинон и беспринципный журналист Юссонэ. Первый становится сенатором, второй «ведает всеми театрами, всей прессой». Причина их успехов ясна. В мире флоберовского романа действует тот же закон, что и в мире «Человеческой комедии» Бальзака,- закон буржуазной конкуренции.

"Создавая общественный фон, на котором развертывается история целого поколения, Флобер тщательно изучает различные материалы: газеты, журналы, мемуарную литературу, политические трактаты. Особенно интересуют писателя события 1848-1851 гг., когда определяются судьбы его героев. Как же эти события представлены в романе? Критика уже обращала внимание на неполноту, фрагментарность их освещения Флобером. Это связано с тем, что в романе они даются в восприятии главного героя, отстраненного от политических проблем, поглощенного личным чувством. Фредерик, погруженный в себя, либо просто не замечает происходящих на его глазах событий, либо смотрит на них со стороны, как на «спектакль».

Главным героем этого «спектакля» является народ, за которым с интересом наблюдает Фредерик. Впечатления его противоречивы. Незабываемы в своей отваге и преданности революции ее рядовые участники, повстречавшиеся [525] Фредерику по пути к дворцовой площади: рвущийся в бой привратник, бесстрашный, невозмутимо спокойный в сражении гвардеец. Но вот Моро во дворце Тюильри становится свидетелем торжества победителей, и мгновенно все меняется: народ предстает как буйная, все сокрушающая стихия. «Всеми овладела неистовая радость», «народ стал рвать занавески, бить, ломать» все, что попадалось: «Раз уж победили, как не позабавиться?» Таким предстает «народ-самодержец» в февральских событиях 1848 г. Окарикатуренно представлены и возникшие на волне этих событий революционные клубы (в романе это «Клуб Разума»). Июньское восстание писателем не изображено (так как в это время Фредерик был за пределами Парижа). Но как бы тенденциозно ни рисовался в «Воспитании чувств» народ, сражающийся за свободу и свои права, Флобер с возмущением пишет о жестокой, поистине изуверской расправе буржуазного правительства с участниками рабочего восстания, утверждая: «Это был разгул трусости», мстившей народу.

Противоречиво представлены в романе и те герои из окружения Фредерика, которые наиболее причастны к событиям 1848-1851 гг. Их двое. Первый - Дюссардье, парижский простолюдин, подкупающий всех внутренним благородством, безоглядной смелостью и почти детской наивностью. Всеми силами души ненавидя монархию, он свои надежды на торжество человечности, справедливости и равенства связывает с республикой, во имя которой сражается в 1848 и гибнет в 1851 г. в дни государственного переворота. Второй - Сенекаль, интеллектуал, претендующий на роль идеолога республиканского движения. В обрисовке этого героя с наибольшей остротой проявилась ограниченность мировоззрения Флобера, искаженное представление писателя о «доктрине социализма». Носителем этой доктрины Флобер делает узколобого фанатика, начитавшегося «писателей-социалистов», которые «все человечество хотят поселить в казармах... развлекать в домах терпимости или заставлять корпеть за конторкой». «Из смеси всего этого» и создал «идеал добродетельной демократии» Сенекаль-республиканец. Но, убедившись в «несостоятельности масс», он переходит на сторону Луи Бонапарта и становится убийцей своего недавнего соратника Дюссардье.

«Я... в своей книге не льщу демократам. Но ручаюсь, [526] что не щажу и консерваторов»,- признается Флобер в письме к Ж- Санд. «Консерваторы» - для него - это буржуа всех мастей. Но среди них особо выделяется один из столпов Июльской монархии - банкир Дамбрез. Своим положением и богатством он напоминает бальзаковского Нюсинжена, но действует в иных исторических условиях и раскрывает точно запечатленные Флобером новые черты своей классовой природы. Растерявшись после революции лишь на короткое время, Дамбрез торопится всех уверить, что он «в сущности всегда был республиканцем» и готов к сближению с пролетариатом, так как «в конце концов мы все - более или менее рабочие». Политическое хамелеонство, порождаемое животным страхом перед более сильным врагом, умение приспособиться к любым режимам - характерная особенность нового типа буржуа, пришедшего на смену «последним из могикан» Бальзака. Заключая саркастическую эпитафию на смерть Дамбреза, Флобер пишет: «Он приветствовал... любое правительство, так нежно любя власть, что сам готов был платить, лишь бы его купили». Именно в изображении буржуазии с особой силой и проявилась беспощадная сатира Флобера, переходящая подчас в гневную пародию или острый памфлет (образ Фюмишона, например, защищающего права «священной» собственности,- это откровенная пародия на Тьера, автора книги «О собственности» и в недалеком будущем палача Парижской Коммуны). Июньские события 1848 г. показали Флоберу, какая безмерная, звериная жестокость таится во внешне благопристойном и даже чувствительном буржуа, мгновенно преображающемся в убийцу при малейшей угрозе, нависшей над его собственностью. В романе обладатель «слишком чувствительного сердца» дядюшка Рокк, навсегда возненавидев восставших, убивает юного инсургента только за то, что тот осмелился попросить у него хлеба. «Сейчас я пишу... страницы об изуверствах Национальной гвардии в 1848 г., за которые буржуа будут глядеть на меня косо! - сообщает Флобер Ж. Санд.- Я их, сколько могу, тычу носом в их гнусности». Проникая в логику поведения буржуазии после июньского восстания, писатель проявляет редкостную для него политическую зрелость в раскрытии причин всех последующих событий. Ненависть к рабочим, покусившимся на частную собственность, страх перед возможностью новых волн пролетарской [527] революционности - вот что породило, как показав но в романе, идею цезаризма в кругах французской буржуазии и стало важнейшей из причин государственного переворота 1851 г. В обнажении реакционной сущности буржуазии, уже ставшей преградой на пути прогресса, в беспощадности антибуржуазной сатиры и выявляется то новое, подлинно революционное начало, которое делает Флобера достойным продолжателем Бальзака: в историю «рыцарей наживы», начатую «Человеческой комедией», автором «Воспитания чувств» вписана следующая выразительная глава.

1870-е годы - последний период творчества Флобера. Как и в предшествующие десятилетия, писателя терзают внутренние противоречия. Долг реалиста вынуждает его идти по пути, проложенному Бальзаком и писать о ненавистной современности. Мечта о «больших и роскошных» творениях по-прежнему увлекает его в мир легендарного прошлого.

В 1872 г. Флобер заканчивает начатое еще в годы молодости «Искушение святого Антония» - «средневековую» драматическую поэму о человеке мощного интеллекта, неподкупной совести и неколебимой воли. Вдохновленное одноименной картиной известного нидерландского художника Брейгеля, произведение это философично в своей основе.

Искушения, через которые проходит герой легенды, символизируют не столько различные житейские соблазны, сколько религии и догмы, сменявшие друг друга на протяжении веков. Вскрывая их несостоятельность, лживость и заведомый абсурд, Флобер, утверждающийся на позициях скептицизма, находит единственную опору в натурфилософии и связанном с нею пантеистическом приятии мира как единой материй во всем многообразии ее проявлений. «Поразительно мощный, направленный против церкви и религий, удар в колокол скептицизма» - так определил пафос философской драмы Флобера М. Горький.

Готовя к печати «Искушение святого Антония», Флобер одновременно составляет план «буржуазного романа», задуманного еще в 1863 г., «Бувар и Пекюше». «Это будет,- сообщает он в одном из писем,- история... двух чудаков-переписчиков, которые кропают некую шутовскую энциклопедию». Флобер перечитывает около 1500 книг, связанных с различными отраслями науки и искусства. Эти книги и будут изучать его герои. [528]

Получив неожиданное наследство, освобождающее от необходимости трудиться ради хлеба насущного, они решают приобщиться к «сокровищнице» человеческих знаний. Бувар и Пекюше, наивные и недалекие буржуа, поочередно увлекаются всем - от сельского хозяйства и связанных с ним наук до художественного творчества и эстетики. Убедившись в тщетности усилий обрести абсолютную истину, разочаровавшись во всех теориях, концепциях и верованиях, герои отказываются от исканий и возвращаются к привычному чиновничьему занятию - переписыванию бумаг.

Роман Флобера сатиричен. Причем объект сатиры в нем неоднозначен и подвижен, так как объектив писателя все время перемещается, задерживаясь то на героях-невеждах, берущихся судить о предметах, недоступных их разумению, то на привлекших их внимание предметах, обнаруживающих внутреннюю противоречивость и элементарную несуразность. Именно это следует иметь в виду, говоря о формуле Флобера «энциклопедия человеческой глупости», связываемой с «Буваром и Пекюше».

Одновременно с романом Флобер пишет ряд пьес о современной ему буржуазной действительности, в том числе - лучшую из них «большую политическую комедию» «Кандидат» (1873). Прервав работу над «Буваром и Пекюше» (роман так и остался незавершенным), Флобер вновь берется за «роскошные» сюжеты- пишет «Иродиаду» и «Легенду о святом Юлиане Странноприимце», включая их в сборник 1877 г. «Три повести». Вновь тоскливо-серые тона мира цвета плесени сменяются сочным многоцветьем давно исчезнувших миров.

Снова аморфные, тусклые посредственности, олицетворяющие для писателя буржуазную Францию, уступают место могучим, цельным характерам, несущим на себе отсвет древних времен. Писатель-реалист стремится проникнуть в психологию поведения своих героев, обусловленную для него (как всегда) спецификой исторической эпохи и особенностями сложившихся конкретных обстоятельств.

Третья повесть, включенная в сборник 1877 г.,- «Простая душа» опять возвращает читателя к современности, предстающей, однако, теперь в непривычном для Флобера социальном разрезе. Ее героиня, оказавшаяся в мире буржуа, фактически ничего общего не [529] имеет с этим миром. Будучи простой крестьянкой, вечной труженицей, Фелисите является в нем существом инородным, а потому исключительным. «История простой души,- пишет Флобер,- это бесхитростный рассказ об одной незаметной жизни, жизни бедной крестьянской девушки, верующей, но не склонной к мистике, преданной без экзальтации, мягкой и нежной. Она поочередно отдает свою любовь мужчине, детям своей хозяйки, племяннику, старику, за которым ходит, и, наконец, своему попугаю. Когда попугай околевает, она заказывает из него чучело, а когда приходит ее смертный час, ей чудится, будто попугай - это святой дух. И это совсем не ирония... а напротив, очень серьезно и очень грустно. Мне хочется растрогать, заставить плакать чувствительные души, у меня самого - такая душа».

Словно возвращаясь к эпизодическому персонажу «Мадам Бовари» - старой крестьянке Катрин Леру, Флобер теперь пытается проникнуть в глубь этого нового для него народного характера. Однако, стремясь растрогать чувствительные души, писатель далек от какой бы то ни было идеализации. Он создает характер строго реалистический, в котором все обусловлено особенностями сурового и беспросветного бытия героини. Фелисите невежественна, грубовато-наивна, даже туповата, а в конце повести просто идиотична. Ее мир весьма примитивен, так как ограничен лишь кругом повседневных мелочных забот о людях, с которыми ее случайно связала судьба. Фелисите не видит, не понимает эгоизма и черствости своих хозяев, во всем полагаясь на авторитет «господ». И тем не менее героиня-служанка оказывается вознесенной писателем на нравственную высоту, недосягаемую для самых просвещенных и уважаемых в высшем обществе буржуа. В своей наивной, беспредельной доброте, моральной стойкости и внутреннем благородстве Фелисите не имеет себе равных в мире флоберовских героев. Пожалуй, единственный герой Флобера, с которым можно было бы ее сопоставить,- святой Юлиан из легенды о нем, вошедший в тот же сборник, что и «Простая душа». Но святой Юлиан творит добро во имя искупления тяжких грехов, ранее им совершенных, и в конце концов заслуживает высшей награды, возносясь на небо «лицом к лицу с господином нашим Иисусом Христом». За Фелисите никаких грехов не числится. Добро она творит абсолютно бескорыстно, [530] подчиняясь лишь своему простому и великодушному сердцу. Именно в сердце вечной труженицы-крестьянки Флобер и открывает «артезианский колодец», из которого, «стоит начать его копать», «забьет струя» чистейшей, живительной влаги, столь необходимой людям. Таким образом, по-прежнему оставаясь непреклонным скептиком в вопросах социально-политических, писатель в конце своего пути обретает веру в Человека, его изначально добрую природу, которую извращают и калечат условия окружающей его жизни.

 


© Aerius, 2004