На головну <<  Дев'ять оповідань (інфо)
Тексти

Українська банерна мережа

 Гарненький ротик і очі ці зелені
російський переклад:
Нори Галь





     Когда  зазвонил  телефон,  седовласый   мужчина   не   без
уважительности  спросил  молодую  женщину,  снять  ли трубку --
может быть, ей это будет неприятно? Она повернулась  к  нему  и
слушала  словно  издалека,  крепко зажмурив один глаз от света;
другой глаз оставался в тени -- широко раскрытый, но отнюдь  не
наивный  и  уж  до  того темно-голубой, что казался фиолетовым.
Седовласый   просил   поторопиться   с   ответом,   и   женщина
приподнялась  -- неспешно, только-только что не равнодушно -- и
оперлась на правый локоть. Левой рукой отвела волосы со лба.
     -- О господи, -- сказала она. -- Не знаю. А по-твоему  как
быть?
     Седовласый  ответил,  что, по его мнению, снять ли трубку,
нет ли, один черт, пальцы левой руки протиснулись  над  локтем,
на  который  опиралась  женщина, между ее теплой рукой и боком,
поползли выше. Правой рукой  он  потянулся  к  телефону.  Чтобы
снять  трубку  наверняка,  а  не  искать  на  ощупь,  надо было
приподняться, и затылком он задел край абажура.  В  эту  минуту
его  седые,  почти  совсем  белые волосы были освещены особенно
выгодно,  хотя,  может  быть,  и  чересчур  ярко.  Они   слегка
растрепались,  но  видно  было,  что  их  недавно подстригли --
вернее, подровняли. На висках и на  шее  они,  как  полагается,
были  короткие, вообще же гораздо длиннее, чем принято, пожалуй
даже, на "аристократический" манер.
     -- Да? -- звучным голосом сказал он в трубку.
     Молодая женщина, по-прежнему опершись на  локоть,  следила
за  ним. В ее широко раскрытых глазах не отражалось ни тревоги,
ни  раздумья,  только  и  видно  было,  какие  они  большие   и
темно-голубые.
     В  трубке раздался мужской голос -- безжизненный и в то же
время странно напористый, почти до неприличия взбудораженный:
     -- Ли? Я тебя разбудил?
     Седовласый  бросил  быстрый  взгляд  влево,   на   молодую
женщину.
     -- Кто это? -- спросил он. -- Ты, Артур?
     -- Да, я. Я тебя разбудил?
     -- Нет-нет. Я лежу и читаю. Что-нибудь случилось?
     -- Правда я тебя не разбудил? Честное слово?
     --  Да  нет  же, -- сказал седовласый. -- Вообще говоря, я
уже привык спать каких-нибудь четыре часа...
     -- Я вот почему звоню, Ли: ты  случайно  не  видал,  когда
уехала  Джоана?  Ты  случайно  не  видал, она не с Эленбогенами
уехала?
     Седовласый опять поглядел влево, но  на  этот  раз  не  на
женщину,   которая   теперь   следила  за  ним,  точно  молодой
голубоглазый ирландец-полицейский, а выше, поверх ее головы.
     -- Нет, Артур, не видал, -- сказал  он,  глядя  в  дальний
неосвещенный   угол   комнаты,  туда,  где  стена  сходилась  с
потолком. -- А разве она не с тобой уехала?
     -- Нет, черт возьми. Нет. Значит, ты  не  видал,  как  она
уехала?
     -- Да нет, по правде говоря, не заметил. Понимаешь, Артур,
по правде  говоря,  я  вообще сегодня за весь вечер ни черта не
видел. Не успел  я  переступить  порог,  как  в  меня  намертво
вцепился этот болван -- то ли француз, то ли австриец, черт его
разберет.  Все  эти  паршивые  иностранцы только и ждут, как бы
вытянуть из юриста даровой совет. А что? Что случилось? Джоанна
потерялась?
     -- О черт. Кто ее знает. Я не знаю. Ты же  знаешь,  какова
она,  когда  налакается  и  ей не сидится на месте. Ничего я не
знаю. Может быть, она просто...
     -- А Эленбогенам ты звонил? -- спросил седовласый.
     -- Звонил. Они еще не вернулись. Ничего я не знаю. Черт, я
даже не уверен, что она уехала с ними. Знаю только одно. Только
одно, черт подери. Не стану я больше ломать себе голову. Хватит
с меня. На этот раз я твердо решил. С меня  хватит.  Пять  лет.
Черт подери.
     --  Послушай,  Артур,  не  надо так волноваться, -- сказал
седовласый. -- Во-первых, насколько  я  знаю  Эленбогенов,  они
наверняка   взяли   такси,  прихватили  Джоанну  и  махнули  на
часок-другой в Гринвич-Вилледж.  Скорее  всего,  они  все  трое
сейчас ввалятся...
     -- У меня такое чувство, что она развлекается там на кухне
с каким-нибудь  сукиным сыном. Такое у меня чувство. Она, когда
налакается,  всегда  бежит  на  кухню   и   вешается   на   шею
какому-нибудь  сукиному  сыну. Хватит с меня. Клянусь богом, на
этот раз я твердо решил. Пять лет, черт меня...
     -- Ты откуда звонишь? -- спросил седовласый. -- Из дому?
     -- Вот-вот. Из дому. Мой дом, мой милый дом. О черт.
     -- Слушай, не надо так волноваться... Ты что...  ты  пьян,
что ли?
     -- Не знаю. Почем я знаю, будь оно все проклято.
     --  Ну  погоди,  ты  вот  что.  Ты  успокойся.  Ты  только
успокойся, -- сказал  седовласый.  --  Господи,  ты  же  знаешь
Эленбогенов.  Скорей  всего,  они  просто опоздали на последний
поезд. Скорей всего, они с Джоанной в любую минуту  ввалятся  к
тебе с пьяными шуточками и...
     -- Они поехали домой.
     -- Откуда ты знаешь?
     -- От девицы, на которую они оставили детей. Мы с ней вели
весьма  приятную  светскую  беседу. Мы с ней закадычные друзья,
черт подери. Нас водой не разольешь.
     -- Ну, ладно. Ладно. Что  из  этого?  Может,  ты  все-таки
возьмешь  себя  в  руки и успокоишься? -- сказал седовласый. --
Наверно, они все прискачут  с  минуты  на  минуту.  Можешь  мне
поверить.   Ты  же  знаешь  Леону.  Уж  не  знаю,  что  это  за
чертовщина, но, когда они попадают в Нью-Йорк,  всех  их  сразу
одолевает  это самое коннектикутское веселье, будь оно неладно.
Ты же сам знаешь.
     -- Да, да. Знаю. Знаю. А, ничего я не знаю.
     -- Ну, конечно, знаешь.  Попробуй  представить  себе,  как
было дело. Эти двое, наверно, просто силком затащили Джоанну...
     --  Слушай.  Ее  сроду никому никуда не приходилось тащить
силком. И не втирай мне очки, что ее кто-то там затащил.
     --  Никто  тебе  очки  не  втирает,  --  спокойно   сказал
седовласый.
     --  Знаю,  знаю!  Извини.  О  черт,  я с ума схожу. Нет, я
правда тебя не разбудил? Честное слово?
     -- Если  б  разбудил,  я  бы  так  и  сказал,  --  ответил
седовласый.  Он  рассеянно  выпустил  руку женщины. -- Вот что,
Артур. Может, послушаешься моего совета? -- Свободной рукой  он
взялся  за провод под самой трубкой. -- Я тебе серьезно говорю.
Хочешь выслушать дельный совет?
     -- Д-да. Не знаю. А, черт, я тебе спать не даю. И почему я
просто не перережу себе...
     -- Послушай меня, -- сказал седовласый. --  Первым  делом,
это  я  тебе  серьезно  говорю,  ложись  в  постель  и отдохни.
Опрокинь  стаканчик  чего-нибудь  покрепче  на  сон   грядущий,
укройся...
     --  Стаканчик?  Ты  что,  шутишь?  Да  я,  черт подери, за
последние два часа, наверно, больше литра вылакал. Стаканчик! Я
уже до того допился, что сил нет...
     -- Ну ладно, ладно. Тогда  ложись  в  постель,  --  сказал
седовласый.  --  И  отдохни, слышишь? Подумай, ну что толку вот
так сидеть и мучиться?
     -- Да, да, понимаю. Я бы и не волновался, ей-богу, но ведь
ей нельзя доверять! Вот клянусь тебе. Клянусь, ей ни  на  волос
нельзя  доверять. Только отвернешься, и... А-а, что говорить...
Проклятье, я сума схожу.
     -- Ладно. Не думай об этом. Не думай. Может ты сделать мне
такое одолжение? -- сказал седовласый. -- Попробуй-ка  выкинуть
все  это  из  головы. Похоже, ты... честное слово, по-моему, ты
делаешь из мух и...
     -- А знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь,  чем  я  занимаюсь?!
Мне  очень  совестно,  но  сказать  тебе,  чем  я, черт подери,
занимаюсь каждый вечер, когда прихожу домой? Сказать?
     -- Артур, послушай, все это не...
     -- Нет, погоди. Вот я тебе  сейчас  скажу,  будь  оно  все
проклято.  Мне  просто приходится держать себя за шиворот, чтоб
не заглянуть в каждый стенной шкаф, сколько их есть в  квартире
--  клянусь!  Каждый вечер, когда я прихожу домой, я так и жду,
что по углам прячется целая орава сукиных  сынов.  Какие-нибудь
лифтеры! Рассыльные! Полицейские!..
     --  Ну, ладно. Ладно, Артур. Попробуй немного успокоиться,
-- сказал седовласый. Он бросил быстрый взгляд направо: там  на
краю  пепельницы  лежала  сигарета, которую закурили раньше, до
телефонного  звонка.  Впрочем,  она  уже  погасла,  и   он   не
соблазнился ею. -- Прежде всего, -- продолжал он в трубку, -- я
тебе  сто  раз говорил, Артур: вот тут-то ты и совершаешь самую
большую ошибку. Ты понимаешь, что делаешь? Сказать тебе? Ты как
нарочно -- я серьезно говорю, -- ты  просто  как  нарочно  себя
растравляешь.  В  сущности,  ты  сам  внушаешь Джоанне... -- Он
оборвал себя на полуслове. -- Твое  счастье,  что  она  молодец
девочка.  Серьезно  тебе  говорю.  А  по-твоему, у нее так мало
вкуса, да и ума, если уж на то пошло...
     -- Ума! Да ты шутишь? Какой там у нее, к  черту,  ум!  Она
просто животное!
     Седовласый  раздул  ноздри,  словно  ему  вдруг не хватило
воздуха.
     -- Все мы животные, -- сказал он. -- По самой сути все  мы
-- животные.
     --  Черта  с  два.  Никакое  я не животное. Я, может быть,
болван, бестолочь, гнусное порождение двадцатого века, но я  не
животное. Ты мне этого не говори. Я не животное.
     -- Послушай, Артур. Так мы ни до чего не...
     --  Ума  захотел. Господи, знал бы ты, до чего это смешно.
Она-то воображает, будто она ужасная  интеллектуалка.  Вот  где
смех,  вот  где  комедия. Читает в газете театральные новости и
смотрит телевизор, покуда глаза  на  лоб  не  полезут,  значит,
интеллектуалка.  Знаешь, кто у меня жена? Нет, ты хочешь знать,
кто  такая  моя  жена?   Величайшая   артистка,   писательница,
психоаналитик  и  вообще  величайший  гений  во всем Нью-Йорке,
только еще не проявившийся, не открытый и не признанный. А ты и
не знал? О черт, до чего смешно, прямо  охота  перерезать  себе
глотку.    Мадам   Бовари,   вольнослушательница   курсов   при
Колумбийском университете. Мадам...
     -- Кто? -- досадливо переспросил седовласый.
     -- Мадам Бовари, слушательница лекций  на  тему  "Что  нам
дает телевидение". Господи, знал бы ты...
     --  Ну  ладно,  ладно.  Не  стоит  толочь воду в ступе, --
сказал седовласый. Повернулся и, поднеся два  пальца  к  губам,
сделал  женщине  знак,  что хочет закурить. -- Прежде всего, --
сказал он в трубку, -- черт тебя разберет, умный ты человек,  а
такта ни на грош. -- Он приподнялся, чтобы женщина могла за его
спиной  дотянуться  до  сигарет.  --  Серьезно тебе говорю. Это
сказывается и на твоей личной жизни, и на твоей...
     -- Ума захотел! Фу, помереть можно! Боже милостивый! А  ты
хоть  раз  слыхал,  как  она  про кого-нибудь рассказывает, про
какого-нибудь мужчину? Вот выпадет у  тебя  минутка  свободная,
сделай  одолжение,  попроси, чтобы она тебе описала кого-нибудь
из своих знаковых. Про каждого мужчину, который  попадается  ей
на глаза, она говорит одно и то же: "Ужасно симпатичный". Пусть
он будет распоследний, жирный, безмозглый, старый...
     --  Хватит, Артур, -- резко перебил седовласый. -- Все это
ни к чему. Совершенно ни к чему. -- Он взял у женщины зажженную
сигарету. Она тоже закурила.  --  Да,  кстати,  --  сказал  он,
выпуская дым из ноздрей, -- а как твои сегодняшние успехи?
     -- Что?
     -- Как твои сегодняшние успехи? Выиграл дело?
     --  Фу,  черт!  Не  знаю.  Скверно. Я уже собирался начать
заключительную речь,  и  вдруг  этот  Лисберг,  адвокат  истца,
вытащил  откуда-то  дуру  горничную  с  целой  кучей простынь в
качестве вещественного доказательства, а простыни все в  пятнах
от клопов. Брр!
     --  И чем же кончилось? Ты проиграл? -- спросил седовласый
и опять глубоко затянулся.
     -- А  ты  знаешь,  кто  сегодня  судил?  Эта  старая  баба
Витторио. Черт его разберет, почему у него против меня зуб. Я и
слова  сказать не успел, а он уже на меня накинулся. С таким не
сговоришь, никаких доводов не слушает.
     Седовласый  повернул  голову  и  посмотрел,   что   делает
женщина.  Она  взяла  со  столика  пепельницу и поставила между
ними.
     -- Так ты проиграл, что ли? -- спросил он в трубку.
     -- Что?
     -- Я спрашиваю, дело ты проиграл?
     -- Ну да. Я еще на вечере хотел тебе рассказать. Только не
успел в этой суматохе. Как по-твоему,  шеф  полезет  на  стену?
Мне-то плевать, но все-таки как по-твоему? Очень он взбесится?
     Левой рукой седовласый стряхнул пепел на край пепельницы.
     --  Не  думаю, что шеф непременно полезет на стену, Артур,
--  сказал  он  спокойно.  --  Но,  уж  надо  полагать,  и   не
обрадуется.  Знаешь,  сколько времени мы заправляет этими тремя
паршивыми гостиницами? Еще папаша нашего Шенли основал...
     -- Знаю, знаю. Сынок мне рассказывал уже раз пятьдесят, не
меньше. Отродясь не слыхивал ничего увлекательнее. Так  вот,  я
проиграл  это  треклятое  дело. Во-первых, я не виноват. Чертов
псих Витторио с самого начала травил  меня,  как  зайца.  Потом
безмозглая дура горничная вытащила эти простыни с клопами...
     -- Никто тебя не винит, Артур, -- сказал седовласый. -- Ты
хотел  знать  мое  мнение  --  очень  ли обозлится шеф. Вот я и
сказал тебе откровенно...
     -- Да знаю я, знаю...  Ничего  я  не  знаю.  Кой  черт!  В
крайнем случае могу опять податься в военные. Я тебе говорил?
     Седовласый опять повернулся к женщине -- может быть, хотел
показать, как терпеливо, даже стоически он все это выслушивает.
Но она  не  увидела  его  лица. Она нечаянно опрокинула коленом
пепельницу и  теперь  поспешно  собирала  пепел  в  кучку;  она
подняла глаза секундой позже, чем следовало.
     --  Нет,  Артур,  ты  мне  об  этом  не говорил, -- сказал
седовласый в трубку.
     -- Ну да.  Могу  вернуться  в  армию.  Еще  сам  не  знаю.
Понятно,  я  вовсе этого не жажду и не пойду на это, если сумею
выкрутиться по-другому. Но, может быть, все-таки  придется.  Не
знаю.  По  крайней  мере, можно будет забыть обо всем на свете.
Если мне опять дадут тропический шлем, и  большущий  письменный
стол, и хорошую сетку от москитов, может быть, это будет не так
уж...
     --  Вот  что,  друг,  хотел  бы  я вправить тебе мозги, --
сказал седовласый. -- Очень бы я этого хотел. Ты до черта... Ты
ведь вроде  неглупый  малый,  а  несешь  какой-то  младенческий
вздор. Я тебе это от души говорю. Из пустяка раздуваешь невесть
что...
     --  Мне  надо от нее уйти. Понятно? Еще прошлым летом надо
было все кончить, тогда был такой разговор -- ты это знаешь?  А
знаешь, почему я с нею не порвал? Сказать тебе?
     -- Артур. Ради всего святого. Этот наш разговор совершенно
ни к чему.
     -- Нет, погоди. Ты слушай. Сказать тебе, почему я с ней не
порвал?  Так вот, слушай. Потому что мне жалко ее стало. Чистую
правду тебе говорю. Мне стало ее жалко.
     -- Ну, не знаю. То  есть,  я  хочу  сказать,  тут  не  мне
судить,  --  сказал  седовласый.  --  Только,  мне  кажется, ты
забываешь одно: ведь Джоанна взрослая женщина. Я,  конечно,  не
знаю, но мне кажется...
     --  Взрослая  женщина! Да ты спятил! Она взрослый ребенок,
вот она кто! Послушай, вот я бреюсь -- нет, ты только послушай,
-- бреюсь, и вдруг здрасьте, она зовет меня через всю квартиру.
Я недобрит, морда вся в мыле,  иду  смотреть,  что  у  нее  там
стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как
по-моему,  умная  она  или нет. Вот честное слово! Говорю тебе,
она жалкое существо. Сколько раз я смотрел на нее спящую,  и  я
знаю, что говорю. Можешь мне поверить.
     --  Ну,  тебе виднее... я хочу сказать, тут не мне судить,
-- сказал седовласый. -- Черт подери, вся беда в  том,  что  та
ничего не делаешь, чтобы исправить...
     --  Мы  не  пара, вот и все. Коротко и ясно. Мы совершенно
друг  другу  не  подходим.  Знаешь,  что  ей  нужно?  Ей  нужен
какой-нибудь  здоровенный сукин сын, который вообще не станет с
ней разговаривать, -- вот такой нет-нет  да  и  даст  ей  жару,
доведет  до  полнейшего  бесчувствия  --  и  пойдет преспокойно
дочитывать газету. Вот что ей нужно. Слаб я для  нее,  по  всем
статьям  слаб.  Я знал, еще когда мы только поженились, клянусь
богом, знал. Вот ты хитрый  черт,  ты  так  и  не  женился,  но
понимаешь,  перед  тем  как  люди  женятся, у них иногда бывает
вроде озарения: вот, мол, какая будет моя семейная жизнь.  А  я
от   этого   отмахнулся.   Отмахнулся   от  всяких  озарений  и
предчувствий, черт дери. Я слабый человек. Вот тебе и все.
     -- Ты не слабый. Только надо шевелить мозгами,  --  сказал
седовласый и взял у молодой женщины зажженную сигарету.
     --  Конечно,  я слабый! Конечно, слабый! А, дьявольщина, я
сам знаю, слабый я или нет! Не будь я слабый человек,  неужели,
по-твоему,  я  бы  допустил,  чтобы все так... А-а, что об этом
говорить! Конечно, я слаб... Господи  боже,  я  тебе  всю  ночь
спать  не  даю.  И  какого  дьявола  ты  не  повесишь трубку? Я
серьезно говорю. Повесь трубку, и все.
     -- Я вовсе не собираюсь вешать трубку, Артур. Я  хотел  бы
тебе   помочь,  если  это  в  человеческих  силах,  --  сказала
седовласый. -- Право же, ты сам себе худший...
     -- Она меня не уважает. Господи боже, да  она  меня  и  не
любит. А в сущности, в самом последнем счете и я тоже больше ее
не  люблю.  Не знаю. И люблю, и не люблю. Всяко бывает. То так,
то эдак. О черт! Каждый раз, как я твердо решаю положить  этому
конец,  вдруг  почему-то оказывается, что мы приглашены куда-то
на обед, и я должен где-то ее встретить, и она является в белых
перчатках, или еще в чем-нибудь таком... Не знаю. Или я начинаю
вспоминать, как мы с ней в первый раз поехали в  Нью-Хейвен  на
матч принстонцев с йельцами. И только выехали, спустила шина, а
холод  был  собачий,  и  она  светила  мне  фонариком,  пока  я
накачивал эту  треклятую  шину...  ты  понимаешь,  что  я  хочу
сказать.  Не  знаю.  Или  вспомнится...  черт,  даже неловко...
вспомнятся дурацкие стихи, которые я ей написал,  когда  у  нас
только-только  все  начиналось.  "Чуть розовеющая и лилейная, и
эти губы, и  глаза  зеленые...  "  Черт,  даже  неловко...  Эти
строчки  всегда напоминали мне о ней. Глаза у нее не зеленые...
у нее глаза как эти проклятые морские раковины, чтоб  им...  но
все равно, мне вспоминается... не знаю. Что толку говорить? Я с
ума схожу. И почему ты не повесишь трубку? Серьезно...
     --  Я совсем не собираюсь вешать трубку, Артур. Тут только
одно...
     -- Как-то она купила мне костюм. На свои деньги. Я тебе не
рассказывал?
     -- Нет, я...
     -- Вот так взяла и пошла к Триплеру, что ли, и купила  мне
костюм.  Сама, без меня. О черт, я что хочу сказать, есть в ней
что-то хорошее. И вот забавно,  костюм  пришелся  почти  впору.
Надо   было   только   чуть  сузить  в  бедрах...  брюки...  да
подкоротить. Черт, я хочу сказать, есть в ней что-то хорошее...
     Седовласый послушал еще минуту. Потом  резко  обернулся  к
женщине.  Он лишь мельком взглянул не нее, но она сразу поняла,
что происходит на другом конце провода.
     -- Ну-ну, Артур.  Послушай,  этим  ведь  не  поможешь,  --
сказал  он  в  трубку.  --  Этим  не  поможешь.  Серьезно.  Ну,
послушай. От души тебе говорю. Будь умницей, разденься и ложись
в постель, ладно? И отдохни. Джоанна скорей всего через  минуту
явится.  Ты  же не хочешь, чтобы она застала тебя в таком виде,
верно?  И  вместе  с  ней  скорей  всего  ввалятся  эти   черти
Эленбогены. Ты же не хочешь, чтобы вся эта шатия застала тебя в
таком  виде,  верно?  -- Он помолчал, вслушиваясь. -- Артур! Ты
меня слышишь?
     -- О господи, я тебе всю ночь спать не даю. Что  бы  я  ни
делал, я...
     --  Ты  мне  вовсе  не мешаешь, -- сказал седовласый. -- И
нечего об этом думать. Я же тебе сказал,  я  теперь  сплю  часа
четыре  в сутки. Но я бы очень хотел тебе помочь, дружище, если
только это в человеческих силах. -- Он помолчал. --  Артур!  Ты
слушаешь?
     --  Ага.  Слушай.  Вот что. Все равно я тебе спать не даю.
Можно я зайду к тебе и выпью стаканчик? Ты не против?
     Седовласый выпрямился и свободной рукой взялся за голову.
     -- Прямо сейчас? -- спросил он.
     -- Ну да. То есть если ты не против. Я только на  минутку.
Просто мне хочется пойти куда-то и сесть, и... не знаю. Можно?
     --  Да, отчего же. Но только, Артур, я думаю, не стоит, --
сказал седовласый и опустил руку. -- То есть я буду очень  рад,
если ты придешь, но, уверяю тебя, сейчас ты должен взять себя в
руки,  и  успокоиться,  и дождаться Джоанну. Уверяю тебя. Когда
она прискачет домой, ты должен быть на месте и ждать ее.  Разве
я не прав?
     -- Д-да. Не знаю. Честное слово, не знаю.
     -- Зато я знаю, можешь мне поверить, -- сказал седовласый.
-- Слушай,  почему  бы  тебе  сейчас  не  лечь  в  постель и не
отдохнуть, а потом, если хочешь, позвони  мне  опять.  То  есть
если  тебе  захочется  поговорить.  И не волнуйся ты! Это самое
главное. Слышишь? Ну как, согласен?
     -- Ладно.
     Седовласый еще минуту прислушивался, потом опустил  трубку
на рычаг.
     -- Что он сказал? -- тотчас спросила женщина.
     Седовласый  взял  с  пепельницы  сигарету  -- выбрал среди
окурков выкуренную наполовину. Затянулся, потом сказал:
     -- Он хотел прийти сюда и выпить.
     -- О боже! А ты что?
     -- Ты же слышала, -- сказал седовласый, глядя на  женщину.
--  Ты сама слышала. Разве ты не слыхала, что я ему говорил? --
Он смял сигарету.
     -- Ты  был  изумителен.  Просто  великолепен,  --  сказала
женщина,  не  сводя  с  него глаз. -- Боже мой, я чувствую себя
ужасной дрянью.
     -- Да-а, -- сказал седовласый. -- Положение не из  легких.
Уж не знаю, насколько я был великолепен.
     -- Нет-нет. Ты был изумителен, -- сказала женщина. -- А на
меня такая слабость нашла. Просто ужасная слабость. Посмотри на
меня.
     Седовласый посмотрел.
     -- Да, действительно, положение невозможное, -- сказал он.
-- То есть все это настолько неправдоподобно...
     --  Прости,  милый,  одну  минутку,  --  поспешно  сказала
женщина и перегнулась к нему. -- Мне показалось, ты горишь!  --
Быстрыми, легкими движениями она что-то смахнула с его руки. --
Нет,  ничего.  Просто пепел. Но ты был великолепен. Боже мой, я
чувствую себя настоящей дрянью.
     -- Да, положение тяжелое. Он, видно в скверном...
     Зазвонил телефон.
     -- А черт! -- выругался седовласый, но тотчас снял трубку.
-- Да?
     -- Ли? Я тебя разбудил?
     -- Нет, нет.
     -- Слушай, я подумал, что тебе будет интересно. Сию минуту
ввалилась Джоанна.
     -- Что? -- переспросил седовласый и левой  рукой  заслонил
глаза, хотя лампа светила не в лицо ему, а в затылок.
     --  Ага. Вот только что ввалилась. Прошло, наверно, секунд
десять, как мы с тобой кончили разговаривать.  Вот  я  и  решил
тебе  позвонить,  пока она в уборной. Слушай, Ли, огромное тебе
спасибо. Я серьезно -- ты знаешь, о чем я  говорю.  Я  тебя  не
разбудил, нет?
     --  Нет, нет. Я как раз... нет, нет, -- сказал седовласый,
все еще заслоняя глаза рукой, и откашлялся.
     -- Ну вот. Получилось, видно, так: Леона здорово  напилась
и  закатила  истерику, и Боб упросил Джоанну поехать с ними еще
куда-нибудь выпить, пока все не утрясется. Я-то не  знаю.  Тебе
лучше знать. Все очень сложно. Ну и вот, она уже дома. Какая-то
мышиная  возня.  Честное  слово, это все подлый Нью-Йорк. Я вот
что  думаю:  если  все  наладится,  может,  мы   снимем   домик
где-нибудь  в  Коннектикуте. Не обязательно забираться уж очень
далеко, но куда-нибудь, где можно жить по-людски, черт  возьми.
Понимаешь,  у  нее страсть -- цветы, кусты и всякое такое. Если
бы ей свой садик и все такое,  она,  верно,  с  ума  сойдет  от
радости. Понимаешь? Ведь в Нью-Йорке все наши знакомые -- кроме
тебя,   конечно,   --  просто  психи,  понимаешь?  От  этого  и
нормальный человек рано или поздно  поневоле  спятит.  Ты  меня
понимаешь?
     Седовласый все не отвечал. Глаза его за щитком ладони были
закрыты.
     --  Словом,  я хочу сегодня с нею об этом поговорить. Или,
может быть, завтра утром. Она  все  еще  немножко  не  в  себе.
Понимаешь,  в  сущности, она ужасно славная девочка, и если нам
все-таки еще можно хоть как-то все  наладить,  глупо  будет  не
попробовать. Да, кстати, я заодно попытаюсь уладить эту гнусную
историю  с  клопами.  Я  уж кое-что надумал. Ли, как по-твоему,
если мне прямо пойти к шефу и поговорить, могу я...
     -- Извини, Артур, если ты не против, я бы...
     -- Ты только  не  думай,  я  не  потому  тебе  звоню,  что
беспокоюсь  из-за  моей  дурацкой  службы или что-нибудь в этом
роде. Ничего подобного. В сущности, меня это мало трогает, черт
подери. Просто я подумал, если бы удалось не слишком лезть  вон
из кожи и все-таки успокоить шефа, так дурак я буду...
     -- Послушай, Артур, -- прервал седовласый, отнимая руку от
лица,  --  у  меня  вдруг  зверски  разболелась голова. Черт ее
знает,  с  чего  это.  Ты  извинишь,  если  мы  сейчас  кончим?
Потолкуем  утром, ладно? -- Он слушал еще минуту, потом положил
трубку.
     Женщина тотчас начала что-то говорить, но он  не  ответил.
Взял  с  пепельницы  не  докуренную ею сигарету и поднес было к
губам, но уронил. Женщина хотела помочь ему  отыскать  сигарету
--  еще  прожжет  что-нибудь,  -- но он сказал, чтобы она, ради
всего святого, сидела смирно, -- и она убрала руку.



Aerius 2003




регистрация доменов в зоне ru | купить права на мотоцикл в москве