На головну <<  Дев'ять оповідань (інфо)
Тексти

Українська банерна мережа

 Перед самою війною з ескімосами
російський переклад:
Суламіфь Мітіної






     Пять раз подряд в субботу по утрам Джинни Мэннокс играла в
теннис на Ист-Сайдском корте с Селиной Графф, своей  соученицей
по  школе  мисс Бейсхор. Джинни не скрывала, что считает Селину
самой жуткой тусклячкой во всей  школе  --  а  у  мисс  Бейсхор
тусклячек  явно  было  с  избытком, -- но, с другой стороны, из
всех знакомых Джинни  одна  только  Селина  приносила  на  корт
непочатые   жестянки   с  теннисными  мячами.  Отец  Селины  их
изготовлял -- что-то вроде  того.  (Однажды  за  обедом  Джинни
изобразила семейству Мэннокс сцену обеда у Граффов; в созданной
ее  воображением  картине фигурировал и вышколенный лакей -- он
обходил обедающих  с  левой  стороны,  поднося  каждому  вместо
стакана  с  томатным  соком  жестянку  с  мячиками. ) Но вечная
история с такси -- после  тенниса  Джинни  довозила  Селину  до
дому,  а  потом  всякий  раз  должна была выкладывать деньги за
проезд одна -- начинала действовать ей на нервы: ведь  в  конце
концов  мысль  о том, чтобы возвращаться с корта на такси, а не
автобусом,  подала  Селина.  И  на  пятый  раз,  когда   машина
двинулась вверх по Йорк-авеню, Джинни вдруг прорвало.
     -- Слушай, Селина...
     --  Что?  -- спросила Селина, усиленно шаря под ногами. --
Никак не найду чехла от ракетки! -- проныла она.
     Несмотря на теплую майскую  погоду,  обе  девочки  были  в
пальто -- поверх шортов.
     --  Он  у  тебя  в  кармане,  --  сказала  Джинни.  -- Эй,
послушай-ка...
     -- О, господи! Ты спасла мне жизнь!
     -- Слушай, -- повторила  Джинни,  не  желавшая  от  Селины
никакой благодарности за что бы там ни было.
     -- Ну что?
     Джинни  решила  идти напролом. Они подъезжали к улице, где
жила Селина.
     -- Мне это не светит -- опять выкладывать  все  деньги  за
такси   одной,   --  объявила  Джинни.  --  Я,  знаешь  ли,  не
миллионерша.
     Селина приняла сперва удивленный вид, потом обиженный.
     -- Но ведь  я  всегда  плачу  половину,  скажешь  нет?  --
спросила она самым невинным тоном.
     --  Нет,  --  отрезала  Джинни. -- Ты заплатила половину в
первую субботу, где-то в начале прошлого месяца. А с тех пор --
ни разу. Я не хочу зажиматься, но, по правде говоря, мне выдают
всего четыре пятьдесят в неделю. И из них я должна...
     -- Но ведь я всегда приношу теннисные мячи, скажешь, нет?
     Джинни иногда готова была убить Селину.
     -- Твой отец  их  _и_з_г_о_т_о_в_л_я_е_т_  --  или  что-то
вроде того, -- оборвала она ее. -- Они же _т_е_б_е_ ни гроша не
стоят. А мне приходится платить буквально за каждую...
     --  Ладно,  ладно, -- громко сказала Селина, давая понять,
что разговор окончен и последнее слово осталось за  ней.  Потом
со скучающим видом принялась шарить в карманах пальто.
     --  У меня всего тридцать пять центов, -- холодно сообщила
она. -- Этого достаточно?
     -- Нет. Прости, но за  тобой  доллар  шестьдесят  пять.  Я
каждый раз замечала, сколько...
     -- Мне придется пойти наверх и взять деньги у мамы. Может,
это подождет  до  понедельника?  Я бы захватила их в спортивный
зал, если ты уж без них жить не можешь.
     Тон Селины убивал всякое желание пойти ей навстречу.
     -- Нет, -- сказала Джинни. -- Вечером я иду  в  кино.  Так
что деньги нужны мне сейчас.
     Девочки  смотрели  каждая в свое окно и враждебно молчали,
пока такси не остановилось у многоквартирного  дома,  где  жила
Селина.  Тогда Селина, сидевшая со стороны тротуара, вылезла из
машины. Небрежно прикрыв  дверцу,  она  с  величаво  рассеянным
видом  заезжей  голливудской  знаменитости  быстро вошла в дом.
Джинни, с пылающим лицом, стала расплачиваться.  Потом  собрала
свое  теннисное снаряжение -- ракетку, полотенце, картузик -- и
направилась вслед за Селиной. В пятнадцать лет Джинни была метр
семьдесят два ростом, и сейчас, когда  она  вошла  в  парадное,
застенчивая  и неловкая, в большущих кедах, в ней чувствовалась
резкая грубоватая прямолинейность. Поэтому Селина  предпочитала
глядеть на шкалу указателя у клети лифта.
     --  Всего  за  тобой  доллар девяносто, -- сказала Джинни,
подходя к лифту.
     Селина обернулась.
     -- Может, тебе просто интересно будет узнать, что моя мама
очень больна, -- сказала она.
     -- А что с ней?
     -- Вообще-то у нее воспаление легких, и если  ты  думаешь,
что для меня такое удовольствие -- беспокоить ее из-за каких-то
денег...  --  В  эту  незаконченную  фразу  Селина  постаралась
вложить весь свой апломб.
     По правде говоря, Джинни  была  несколько  озадачена  этим
сообщением, хоть и не ясно было, в какой мере оно соответствует
истине -- впрочем, не настолько, чтобы расчувствоваться.
     --  Ну,  я  тут  ни при чем, -- ответила Джинни и вслед за
Селиной вошла в лифт.
     Наверху Селина позвонила, и прислуга-негритянка, с которой
она, видимо, не разговаривала, впустила девочек, вернее  просто
распахнула  перед  ними  дверь  и  оставила ее открытой. Бросив
теннисное снаряжение на стул в передней,  Джинни  двинулась  за
Селиной. В гостиной Селина обернулась.
     --  Ничего,  если  ты  обождешь здесь? Может, мне придется
будить маму, и все такое.
     -- Ладно, -- сказала Джинни и плюхнулась на диван.
     -- В жизни бы не  подумала,  что  ты  такая  мелочная,  --
сказала   Селина.   У   нее  достало  злости  употребить  слово
"мелочная", но все-таки не  хватило  смелости  сделать  на  нем
упор.
     --  Ну,  а  теперь  знаешь,  -- отрезала Джинни и раскрыла
"Вог", заслонив им лицо. Она держала журнал перед собой до  тех
пор,  пока  Селина  не  вышла  из  гостиной, потом положила его
обратно на приемник и принялась разглядывать комнату,  мысленно
переставляя мебель, выбрасывая настольные рампы и искусственные
цветы.  Обстановка  была,  на ее взгляд, отвратная: дорогая, но
совершенно безвкусная.
     Внезапно из другой комнаты донесся громкий мужской голос:
     -- Эрик, ты?
     Джинни решила, что это Селинин брат, которого она  никогда
не  видела.  Скрестив  длинные  ноги,  она обернула на коленках
верблюжье пальто и стала ждать.
     В гостиную  ворвался  долговязый  очкастый  человек  --  в
пижаме и босиком; рот у него был приоткрыт.
     --   Ой...   Я   думал,  это  Эрик,  черт  подери.  --  Не
останавливаясь в дверях,  он  прошагал  через  комнату,  сильно
горбясь  и  бережно прижимая что-то к своей впалой груди, потом
сел на свободный конец дивана. --  Только  что  палец  порезал,
будь  он  проклят, -- возбужденно заговорил он, глядя на Джинни
так,  словно  ожидал  ее  здесь  встретить.   --   Когда-нибудь
случалось порезаться? Чтоб до самой кости, а?
     В  его  громком  голосе  явственно  слышались просительные
нотки, словно  своим  ответом  Джинни  могла  избавить  его  от
тягостной   обособленности,   на   которую   обречен   человек,
испытавший такое, чего еще не бывало ни с кем.
     Джинни смотрела на него во все глаза.
     -- Ну, не так чтобы до кости, но  случалось,  --  ответила
она.
     Такого  чудного  с  виду парня -- или мужчины (это сказать
было трудно) -- она  в  жизни  не  видела.  Волосы  растрепаны,
верно,  только  что  встал  с  постели.  На лице -- двухдневная
щетина, редкая и белесая. Вообще с виду -- лопух.
     -- А как же вы порезались? -- спросила Джинни.
     Опустив  голову  и  раскрыв  вялый  рот,  он   внимательно
разглядывал пораненный палец.
     -- Чего? -- переспросил он.
     -- Как вы порезались?
     --  А  черт  его  знает,  --  сказал  он,  и самый тон его
означал,   что   ответить   на   этот   вопрос   сколько-нибудь
вразумительно  нет  никакой возможности. -- Искал что-то в этой
дурацкой мусорной корзинке, а там лезвий полно.
     -- Вы брат Селины? -- спросила Джинни.
     -- Угу. Черт, я  истекаю  кровью.  Не  уходи.  Как  бы  не
потребовалось какое-нибудь там дурацкое переливание крови.
     -- А вы его чем-нибудь залепили?
     Селинин брат слегка отвел руку от груди и приоткрыл ранку,
чтобы показать ее Джинни.
     --  Да  нет,  просто  приложил  кусочек  вот этой дурацкой
туалетной бумаги, -- сказала он. --  Останавливает  кровь.  Как
при  бритье,  когда порежешься. -- Он снова взглянул на Джинни.
-- А ты кто? -- спросил он. -- Подруга нашей поганки?
     -- Мы с ней из одного класса.
     -- Да?.. А звать как?
     -- Вирджиния Мэннокс.
     -- Ты -- Джинни? -- спросил он и подозрительно  глянул  на
нее сквозь очки. -- Джинни Мэннокс?
     -- Да, -- сказала Джинни и выпрямила ноги.
     Селинин брат снова уставился на свой палец -- для него это
явно был самым важный, единственно достойный внимания объект во
всей комнате.
     --  Я  знаю  твою сестру, -- проговорил он бесстрастно. --
Воображала паршивая.
     Спина у Джинни выгнулась:
     -- Кто-кто?
     -- Ты слышала кто.
     -- Вовсе она не воображала!
     -- Ну да, не воображала. Еще какая, черт дери.
     -- Н е т, не воображала!
     --  Ну  да,  черт  дери!  Принцесса  паршивая.   Принцесса
Воображала.
     Джинни  все  смотрела  на  него  -- он приподнял туалетную
бумагу, накрученную в несколько слоев на палец, и заглянул  под
нее.
     -- Да вы моей сестры вовсе не знаете!
     -- Ну да, не знаю, прямо...
     --  А как ее звать? Как ее имя? -- настойчиво допытывалась
Джинни.
     -- Джоан. Джоан-Воображала.
     Джинни промолчала.
     -- А какая она из себя? -- спросила она вдруг.
     Ответа не последовало.
     -- Ну, какая она из себя? -- повторила Джинни.
     -- Да будь она хоть вполовину такая хорошенькая,  как  она
в_о_о_б_р_а_ж_а_е_т,  можно  было  б  считать, что ей чертовски
повезло, -- сказал Селинин брат.
     Ответ довольно занятный, решила про себя Джинни.
     -- А она о вас никогда не упоминала.
     -- Я убит. Убит на месте.
     -- Кстати, она помолвлена, -- сказала Джинни,  наблюдавшая
за ним. -- В будущем месяце выходит замуж.
     -- За кого? -- Он вскинул глаза.
     Джинни не преминула этим воспользоваться.
     -- А вы его все равно не знаете.
     Он снова принялся накручивать бумажку на палец.
     -- Мне его жаль, -- объявил он.
     Джинни фыркнула.
     --  Кровища  хлещет  как  сумасшедшая.  Ты как считаешь --
может, смазать чем-нибудь? А вот чем? Меркурохром годится?
     -- Лучше йодом, -- сказала Джинни. Потом, решив, что слова
ее прозвучали недостаточно профессионально и веско, добавила:
     -- Меркурохром тут вовсе не поможет.
     -- А почему? Чем он плох?
     -- Просто он в таких случаях не годится, вот и все.  Йодом
нужно.
     Он взглянул на Джинни.
     --  Ну да еще, он щиплет здорово, скажешь, нет? Щиплет как
черт, что -- неправда?
     -- Ну, щиплет, -- согласилась Джинни. -- Но вы от этого не
умрете, и вообще.
     Видимо, нисколько не обидевшись на Джинни за  ее  тон,  он
снова уставился на свой палец.
     -- Не люблю, когда щиплет, -- признался он.
     -- Н_и_к_т_о_ не любит.
     -- Угу. -- Он кивнул.
     Некоторое время Джинни молча наблюдала за его действиями.
     -- Хватит ковырять, -- сказала она вдруг.
     Селинин  брат, словно его током ударило, отдернул здоровую
руку. Он чуть выпрямился, вернее стал чуть меньше горбиться,  и
принялся  разглядывать  что-то  на  другом конце комнаты. Мятое
лицо  его  приняло  сонное  выражение.  Вставив  ноготь   между
передними  зубами,  он  извлек оттуда застрявший кусочек пищи и
повернулся к Джинни.
     -- Ела уже? -- спросил он.
     -- Что?
     -- Завтракала, говорю?
     Джинни покачала головой.
     -- Дома поем. Мама всегда готовит завтрак к моему приходу.
     -- У меня в комнате половинка сандвича с курицей.  Хочешь?
Я его не надкусывал и ничего такого.
     -- Нет, спасибо. Правда не хочу.
     --  Ты  же  только  что  с  тенниса, черт дери. Неужели не
проголодалась?
     -- Не в том дело, -- ответила  Джинни  и  снова  скрестила
ноги.  --  Просто  мама всегда готовит завтрак к моему приходу.
Если я не стану есть, она разозлится, вот я про что.
     Брат Селины, видимо, удовлетворился этим  объяснением.  Во
всяком  случае,  он  кивнул и стал смотреть в сторону. Но вдруг
снова обернулся:
     -- Стаканчик молока, а?
     -- Нет, не надо... А вообще-то спасибо вам.
     Он рассеянно наклонился и почесал голую лодыжку.
     -- Как звать того парня, за кого она выходит?  --  спросил
он.
     -- Это вы про Джоан? -- сказала Джинни. -- Дик Хефнер.
     Селинин брат молча чесал лодыжку.
     -- Он военный моряк, капитан-лейтенант.
     -- Фу-ты, ну-ты!
     Джинни  фыркнула.  Он  расчесывал  лодыжку,  покуда она не
покраснела, потом принялся расковыривать какую-то  царапину,  и
Джинни отвела взгляд.
     --  А откуда вы знаете Джоан? -- спросила она. -- Я вас ни
разу не видела ни у нас дома, ни вообще.
     -- Сроду не был в вашем дурацком доме.
     Джинни   выжидательно   помолчала,   но   продолжения   не
последовало.
     -- А где же вы тогда с ней познакомились?
     -... вечеринка.
     -- На вечеринке? А когда?
     -- Да не знаю. Рождество, в сорок втором.
     Из  нагрудного  кармана  пижамы  он вытащил двумя пальцами
сигарету, такую измятую, будто он на ней спал.
     -- Брось-ка мне спички, а? -- попросил он.
     Джинни взяла коробок  со  столика  у  дивана  и  протянула
Селининому  брату.  Он закурил сигарету, так и не распрямив ее,
потом сунул обгоревшую спичку в коробок. Запрокинув голову,  он
медленно  выпустил  изо  рта целое облако дыма и стал втягивать
его носом. Так он и курил, делая "французские затяжки" одну  за
другой.   Видимо,   то  была  не  салонная  бравада,  а  просто
демонстрация личного достижения молодого человека,  который,  к
примеру,  время  от  времени, может быть, даже пробовал бриться
левой рукой.
     -- А почему Джоан воображала? -- поинтересовалась Джинни.
     -- Почему?  Да  потому,  что  воображала.  Откуда  мне,  к
чертям, знать -- почему?
     -- Да, но я хочу сказать -- почему вы так говорите?
     Он устало повернулся к ней.
     --  Послушай.  Я  написал  ей  восемь  писем,  черт  дери.
_В_о_с_е_м_ь. И она н_и_ н_а_ о_д_н_о_ не ответила.
     Джинни помолчала.
     -- Ну, может, она была занята.
     -- Хм. Занята. Трудится, не покладая рук, черт подери.
     -- Вам непременно надо все время чертыхаться?
     -- Вот именно, черт подери.
     Джинни снова фыркнула.
     -- А вообще-то вы давно ее знаете? -- спросила она.
     -- Довольно давно.
     -- Я хочу сказать -- вы ей звонили хоть раз  или  еще  там
что? Я говорю -- звонили вы ей?
     -- Не-а...
     --  Вот  это  да!  Так  если  вы  ей никогда не звонили, и
вообще...
     -- Не мог, к чертям собачьим.
     -- Почему? -- удивилась Джинни.
     -- Н_е_ б_ы_л_ тогда в Нью-Йорке.
     -- Да? А где же вы были?
     -- Я? В Огайо.
     -- А, вы были в колледже?
     -- Не, ушел.
     -- А, так вы были в армии?
     -- Не...
     Рукой,  в  которой  была  зажата  сигарета,  Селинин  брат
похлопал себя по левой стороне груди.
     -- Моторчик, -- бросил он.
     -- Вы хотите сказать -- сердце? А что у вас с сердцем?
     --  А  черт  его  знает.  В  детстве был ревматизм. Жуткая
боль...
     -- Так вам, наверно, курить не  надо?  То  есть,  наверно,
совсем курить нельзя, и вообще? Врач говорил моей...
     -- Ха, они наговорят!
     Джинни ненадолго умолкла. Очень ненадолго. Потом спросила:
     -- А что вы делали в Огайо?
     -- Я? Работал на этом проклятом авиационном заводе.
     -- Да? -- сказала Джинни. -- Ну и как вам, понравилось?
     --  "Ну  и  как  вам  понравилось?  "  -- передразнил он с
гримасой. -- Я был в восторге. Просто  _о_б_о_ж_а_ю_  самолеты.
Такие _м_и_л_я_г_и!
     Джинни  была  слишком  заинтересована, чтобы почувствовать
себя обиженной.
     -- И долго вы там работали? На авиационном заводе?
     -- Да не знаю, черт дери. Три года и месяц.
     Он поднялся, подошел к  окну  и  стал  смотреть  вниз,  на
улицу, почесывая спину большим пальцем.
     --  Ты  только  глянь  на  них,  --  сказал  он. -- Идиоты
проклятые.
     -- Кто?
     -- Да не знаю. Все!
     -- Если будете  руку  опускать,  опять  кровь  пойдет,  --
сказала Джинни.
     Он послушался, поставил левую ногу на широкий подоконник и
положил порезанную руку на колено.
     --  Все  тащатся  на  этот  проклятый  призывной пункт, --
объявил он, продолжая глядеть вниз, на улицу.  --  В  следующий
раз будем воевать с эскимосами. Тебе это известно?
     -- С кем? -- удивилась Джинни.
     -- С _э_с_к_и_м_о_с_а_м_и... Разуй уши, черт подери.
     -- Но почему с эскимосами?
     --  Да  не  знаю.  Откуда,  к  чертям собачьим, мне знать?
Теперь все старичье погонят. Ребят лет под шестьдесят. Кому нет
шестидесяти, брать не будут. Дадут им укороченный рабочий день,
и все дела. Сила!
     -- Ну, _в_а_с_ все равно не возьмут, -- сказала Джинни без
всякой задней мысли, но, не успев закончить фразу, поняла,  что
говорит не то.
     -- Знаю, -- быстро ответил он и снял ногу с подоконника.
     Приподняв раму, он вышвырнул сигарету на улицу. А покончив
с этим, повернулся к Джинни:
     -- Эй, будь другом. Тут придет один малый, скажи -- я буду
готов через минуту, ладно? Только побреюсь, и все. Идет?
     Джинни кивнула.
     -- Мне поторопить Селину или как? Она знает, что ты здесь?
     --  Да,  знает,  --  ответила  Джинни.  -- Я не тороплюсь,
спасибо.
     Брат Селины кивнул. В последний  раз  внимательно  оглядел
порез,  словно прикидывая, сможет ли в таком состоянии дойти до
своей комнаты.
     -- Почему вы его не залепите? Есть у вас пластырь или  еще
что-нибудь?
     -- Не-а. Ладно, не переживай.
     --  И он побрел из гостиной. Но очень скоро вернулся, неся
половину сандвича.
     -- На, ешь, -- сказал он. -- Вкусно.
     -- Но я, правда, совсем не...
     -- А ну е ш ь, черт возьми. Не отравил же  я  его,  и  все
такое.
     Джинни взяла сандвич.
     -- Спасибо большое, -- сказала она.
     --  С курицей, -- пояснил он, стоя на Джинни и внимательно
на нее глядя. -- Купил вчера вечером в этой дурацкой кулинарии.
     -- На вид очень аппетитно.
     -- Ну вот и ешь.
     Джинни откусила кусочек.
     -- Вкусно, а?
     Джинни глотнула с трудом.
     -- Очень, -- сказала она.
     Селинин брат  кивнул.  Он  рассеянно  озирался,  почесывая
впалую грудь.
     -- Ладно, пожалуй, я пойду оденусь... Господи! Звонят. Так
ты не робей!
     И он вышел.
     Оставшись одна, Джинни, не вставая с дивана, огляделась по
сторонам:  куда  бы  выбросить или спрятать сандвич? В коридоре
послышались шаги, и она сунула сандвич в карман пальто.
     В гостиную вошел молодой человек лет тридцати с небольшим,
не очень высокий, но и не низкий.  По  его  правильным  чертам,
короткой   стрижке,   покрою  костюма  и  расцветке  фулярового
галстука нельзя было сказать сколько-нибудь определенно, кто он
такой. Может, он сотрудник -- или пытается попасть в сотрудники
--  какого-нибудь  журнала.  Может,  участвовал  в   спектакле,
который  только что провалился в Филадельфии. А может, служит в
юридической фирме.
     -- Привет! -- дружелюбно обратился он к Джинни.
     -- Привет.
     -- Фрэнклина не видели? -- Он  бреется.  Просил  передать,
чтобы вы его поджидали. Он вот-вот выйдет.
     --  Б_р_е_е_т_с_я...  Боже  милостивый! -- молодой человек
взглянул на свои часы. Потом опустился в оббитое красным шелком
кресло, закинул ногу на ногу и поднес ладони  к  лицу.  Прикрыв
веки,  он  принялся  тереть их кончиками пальцев, словно совсем
обессилел или долго напрягал глаза. -- Это было  самое  ужасное
утро  в моей жизни, -- объявил он, отводя руки от лица. Говорил
он горловым, сдавленным голосом, словно  был  слишком  утомлен,
чтобы произносить слова на обычном диафрагмальном дыхании.
     -- Что случилось? -- спросила Джинни, разглядывая его.
     --  О-о, это слишком длинная история. Я никогда не докучаю
людям -- разве только тем, кого знаю  по  меньшей  мере  тысячу
лет.  -- Он рассеянно и недовольно посмотрел в сторону окон. --
Да, больше я уже не буду воображать, будто хоть  сколько-нибудь
разбираюсь  в  человеческой натуре. Можете передавать мои слова
кому угодно.
     -- Да что же случилось? -- снова спросила Джинни.
     -- О боже. Этот тип, он жил в моей квартире месяцы, месяцы
и месяцы.   Я   о   нем   даже   говорить   не   хочу...   Этот
_п_и_с_а_т_е_л_ь!  --  с удовлетворением произнес он, вероятно,
вспомнив хемингуэевский роман, где  это  слово  прозвучало  как
брань.
     -- А что он такого сделал?
     --  Откровенного  говоря,  я  предпочел  бы не вдаваться в
подробности, -- заявил молодой человек. Он  вынул  сигарету  из
собственной  пачки,  оставив  без  внимания прозрачный ящичек с
сигаретами, и закурил от своей зажигалки. В его руках  не  было
ни  ловкости,  ни  чуткости, ни силы. Но каждым их движением он
как бы подчеркивал, что есть в  них  некое  особое,  только  им
присущее  изящество,  и очень это непросто -- делать так, чтобы
оно не бросалось в глаза. -- Я твердо решил даже  не  думать  о
нем.  Но  я  просто  в  ярости,  --  сказал  он. -- Появляется,
понимаете ли, этот гнусный типчик из Алтуны, штат Пенсильвания,
или еще откуда-то из захолустья. Вид такой, будто вот-вот умрет
с голоду. Я проявляю такую сердечность и порядочность -- пускаю
его       к       себе       в       квартиру,       совершенно
м_и_к_р_о_с_к_о_п_и_ч_е_с_к_у_ю  квартирку,  где  мне  и самому
повернуться  негде.  Знакомлю  его  со  всеми  моими  друзьями.
Позволяю ему заваливать всю квартиру этими ужасными рукописями,
окурками,  редиской  и  еще  бог  знает  чем.  Знакомлю  его  с
директорами  всех  нью-йоркских  театров.  Таскаю  его  вонючие
рубашки  в  прачечную  и  обратно.  И  в довершение всего... --
Молодой человек внезапно умолк. --  И  в  награду  за  всю  мою
порядочность  и сердечность, -- снова заговорил он, -- этот тип
уходит из дому часов в пять утра, даже записки не  оставляет  и
уносит с собой решительно все, на что только смог наложить свои
вонючие  грязные  лапы. -- Он сделал паузу, чтобы затянуться, и
выпустил дым изо рта тонкой свистящей струйкой. --  Я  не  хочу
даже  говорить  об  этом.  Право же, не хочу. -- Он взглянул на
Джинни. -- У вас прелестное пальто, -- сказал он, поднявшись  с
кресла.  Подойдя  к  Джинни,  он  взялся за отворот ее пальто и
потер его между пальцами. -- Прелесть какая. Первый  раз  после
войны вижу к_а_ч_е_с_т_в_е_н_н_у_ю_ верблюжью шерсть. Разрешите
узнать, где вы его приобрели?
     -- Мама привезла мне его из Нассо.
     Молодой  человек  глубокомысленно кивнул и стал пятиться к
своему креслу.
     -- Это, знаете  ли,  одно  из  немногих  мест,  где  можно
достать  к_а_ч_е_с_т_в_е_н_н_у_ю_  верблюжью шерсть. -- Он сел.
-- И долго она там пробыла?
     -- Что? -- спросила Джинни.
     -- Ваша мама долго там пробыла? Я  потому  спрашиваю,  что
_м_о_я_ мама провела там декабрь. И часть января. Обычно я езжу
с  ней,  но  этот город был такой суматошный -- я просто не мог
вырваться.
     -- Она была там в феврале, -- сказала Джинни.
     -- Изумительно. А где она останавливалась? Вы не знаете?
     -- У моей тетки.
     Он кивнул.
     -- Разрешите узнать, как вас зовут?  Полагаю,  вы  подруга
сестры Фрэнклина?
     -- Мы из одного класса, -- сказала Джинни, оставляя первый
вопрос без ответа.
     --  Вы  не  та  знаменитая  Мэксин, о которой рассказывает
Селина?
     -- Нет, -- ответила Джинни.
     Молодой человек вдруг  принялся  чистить  ладонью  манжеты
брюк.
     --  Я с ног до головы облеплен собачью шерстью, -- пояснил
он. -- Мама уехала на уикэнд в Вашингтон и водворила своего пса
ко мне. Песик, знаете ли, премилый. Но что за гадкие манеры!  У
вас есть собака?
     -- Нет.
     --  Вообще-то,  я  считаю  --  это  жестоко,  держать их в
городе. -- Он кончил чистить брюки, уселся поглубже в кресло  и
снова  взглянул  на  свои  ручные  часы.  -- _С_л_у_ч_а_я_ н_е_
б_ы_л_о, чтобы этот человек куда-нибудь поспел вовремя. Мы идем
смотреть "Красавицу и чудовище" Как-то  --  а  на  этот  фильм,
знаете  ли,  непременно  надо поспеть вовремя. Потому что иначе
весь _ш_а_р_м пропадает. Вы его смотрели?
     -- Нет.
     -- О, посмотрите  непременно.  Я  его  восемь  раз  видел.
Совершенно   гениально.   Вот  уже  несколько  месяцев  пытаюсь
затащить на него Фрэнклина. -- Он безнадежно  покачал  головой.
--  Ну  и  вкус  у  него... Во время войны мы вместе работали в
одном ужасном месте, и этот человек упорно таскал меня на самые
немыслимые фильмы в  мире.  Мы  смотрели  гангстерские  фильмы,
вестерны, мюзиклы...
     --  А  вы тоже работали на авиационном заводе? -- спросила
Джинни.
     -- О боже, да. Годы, годы и годы. Только не будем говорить
об этом, прошу вас.
     -- А что у вас тоже плохое сердце?
     -- Бог мой, нет. Тьфу-тьфу, постучу по  дереву.  --  И  он
дважды стукнул по ручке кресла. -- У меня здоровье крепкое, как
у...
     Тут  в дверях появилась Селина, Джинни вскочила и пошла ей
навстречу. Селина успела переодеться, она была уже не в шортах,
а в платье --  деталь,  которая  в  другое  время  обозлила  бы
Джинни.
     -- Извини, что заставила тебя ждать, -- сказала она лживым
голосом,  -- но мне пришлось дожидаться, пока проснется мама...
Привет, Эрик!
     -- Привет, привет!
     -- Мне все  равно  денег  не  нужно,  --  сказала  Джинни,
понизив голос так, чтобы ее слышала одна Селина.
     -- Что?
     --  Я передумала. Я хочу сказать -- ты все время приносишь
теннисные мячи, и вообще. Я про это совсем забыла.
     -- Но ты же говорила -- раз они мне ни гроша не стоят...
     -- Проводи меня до лифта, -- быстро сказала Джинни и вышла
первая, не прощаясь с Эриком.
     -- Но, по-моему, ты говорила, что вечером  идешь  в  кино,
что тебе нужны деньги, и вообще, -- сказала в коридоре Селина.
     --  Нет, я слишком устала, -- ответила Джинни и нагнулась,
чтобы собрать свои теннисные пожитки. -- Слушай, я после  обеда
позвоню тебе. У тебя на вечер никаких особых планов нет? Может,
я зайду.
     Селина смотрела на нее во все глаза.
     -- Ладно, -- сказала она.
     Джинни открыла входную дверь и пошла к лифту.
     --  Познакомилась  с  твоим братом, -- сообщила она, нажав
кнопку.
     -- Да? Вот тип, правда?
     --  А  кстати,  что  он  делает?   --   словно   невзначай
осведомилась Джинни. -- Работает или еще что?
     --  Только  что  уволился. Папа хочет, чтобы он вернулся в
колледж, а он не желает.
     -- Почему?
     -- Да не знаю. Говорит -- ему уже поздно, и вообще.
     -- Сколько же ему лет?
     -- Да не знаю. Двадцать четыре, что ли.
     Дверцы лифта разошлись в стороны.
     -- Так я попозже позвоню тебе! -- сказала Джинни.
     Выйдя  из  Селининого   дома,   она   пошла   в   западном
направлении,  к автобусной остановке на Лексингтон-авеню. Между
Третьей и Лексингтон-авеню она сунула  руку  в  карман  пальто,
чтобы  достать  кошелек,  и  наткнулась  на половинку сандвича.
Джинни вынула сандвич и опустила было руку, чтобы  бросить  его
здесь же, на улице, но потом засунула обратно в карман.
     За  несколько лет перед тем она три дня не могла набраться
духу и выкинуть подаренного  ей  на  пасху  цыпленка,  которого
обнаружила, уже дохлого, на опилках в своей мусорной корзинке.


Aerius 2003




Купить вытяжку bosch в Киеве http://my-bosch.com.ua/